– Я не оставлю сына.
Полицейский тянется за наручниками.
– Мэм…
Я оскаливаюсь и широко развожу руки.
– Единственный способ изолировать меня от сына – это застрелить меня.
Офицер не поднимает пистолет, и я опять поворачиваюсь к машине. Полицейский отпускает меня, но до са́мой больницы едет за «Скорой» с включенной мигалкой и сиреной. Коннором занимаются всю дорогу – ставят капельницы, вводят лекарства, выкрикивая какие-то цифры и статистические показатели, в которых я ни бум-бум.
Я стараюсь не мешать и, сидя в сторонке, могу только прикасаться к ногам Коннора. Они почему-то голые, и, глядя на них, я вспоминаю, как когда-то целовала эти пальчики, чтобы рассмешить сына. Это срабатывало всегда, даже если Коннор бился в страшной истерике. Как только я притворялась, что сейчас съем его ноги, сын не мог удержаться от хохота.
Не представляю, как я буду жить, если больше никогда не услышу его смех.
Гардения – маленький городок в сельской местности, больница тоже небольшая, и несколько тяжелораненых одновременно здесь большая редкость. Три «Скорых» подъезжают одна за другой с интервалом в десять минут, быстро заполняя стоянку.
Я останавливаю первую попавшуюся сотрудницу:
– Ви, моя дочь… Ее привезли с ранением живота.
Женщина опускает руку мне на плечо:
– Ею занимаются.
Я чувствую, что дрожу от страха.
– И мой сын – я приехала вместе с ним.
– Как только что-то выясним, сразу сообщим.
Я даже не понимаю, что иду вместе с ней в приемный покой и оказываюсь лицом к лицу с тем самым офицером. Он жестом указывает на стул. Сажусь только потому, что не знаю, чем еще себя занять. Не замечаю, как полицейский куда-то отлучается, но он снова возникает передо мной и предлагает кофе.
Неожиданно со стороны человека, которому я совсем недавно предлагала застрелить меня.
Через несколько минут подъезжает четвертая машина. Я слышу ее сирену, а потом в отделение неотложной помощи заходят медики и Мэнди, все еще оплакивающая свою бедную подругу и те ужасы, которое они пережили из-за мальчика-монстра.
Еще не успев осознать это, я вскакиваю с места. Полицейский, видимо, тоже растерян моей внезапностью, потому что я уже пробегаю половину приемного покоя, прежде чем он делает жест, пытаясь остановить меня.
Поздно. Я подскакиваю к Мэнди, не задумываясь, протягиваю руку и срываю с ее шеи эту идиотскую цепочку с талисманом. Мэнди протестующе визжит.
Я раскачиваю цепочку перед ее лицом.
– Думаешь, я не знаю, что это? Думаешь, я не знаю все и про тебя, и про Уиллу, и про Джульетту? И про идиотские игры, в которые вы любили играть?
Взгляд Мэнди меняется. В нем изумление и страх. Она моргает, пытаясь изобразить саму невинность:
– Не понимаю, о чем вы говорите. – Она смотрит мимо меня на полицейского: – Она только что напала на меня у вас на глазах. Разве вы не остановите ее?
Я наклоняюсь к ней ближе.
– Я нашла сообщения в телефоне Джульетты. Она так и не удалила их. И не удалила секретный чат.
Ее рот открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег.
– Да, а еще мы нашли тело Джульетты, – сообщаю я и, по наитию, добавляю: – Я говорила на месте преступления с судебным патологоанатомом. Все подстроено как самоубийство, но она считает это убийством. Положение тела указывает, что Джульетта себя не убивала.
Мэнди таращится на меня, судорожно глотая воздух.
– Это Уилла, – уверяет она. – Она все придумала. Клянусь, это так. Она сказала, что убьет меня, если я не подчинюсь. – Мэнди поворачивается к полицейскому: – Поверьте мне. Уилла спланировала свое похищение. Она связала себя, взяла нож, чтобы все выглядело так, будто ее ранили. Клянусь, я не знала, что она задумала, пока не пришла туда…
Восстановление после ранений – дело небыстрое. Я знаю это на собственном горьком опыте после Сала-Пойнта. Раны Ви и Коннора оказались серьезнее, чем думали вначале, и обоих доставили вертолетом в ближайший центр неотложной помощи высшего уровня – в больницу Университета Дьюка в Дареме. Коннор пролежал неделю в коме – у него диагностировали кровотечение из средней менингеальной артерии[30], – а Ви сделали несколько операций, чтобы спасти кишечник после пулевого ранения. Но они поправятся. Как без устали напоминает Сэм, наши дети сильные. Они уже многое вынесли и еще вынесут.
Слава богу, окружной прокурор Нортона отказался выдвигать обвинения, и Сэм и Ланни смогли приехать в Дарем сразу после моего звонка. Не будь рядом никого из моей семьи, я вряд ли пережила бы те мучительные дни ожидания, пока Коннор придет в себя.
Окружной прокурор обосновал свое решение отсутствием тела и, следовательно, нехваткой доказательств для квалификации характера преступления. В газетах написали, что это не значит, что в нашем доме никого не убивали: просто мы оказались достаточно ушлыми, чтобы ничего нельзя было доказать.
Это полная чушь, разумеется. Если б у нас хватило ума убить человека и спрятать труп, то его хватило бы и сообразить: не стоит оставлять столько улик. Но мы с Сэмом понимаем то, о чем в заявлении окружного прокурора не сказано, но подразумевается: как только обнаружат тело, Сэма арестуют, поскольку он по-прежнему единственный подозреваемый.
Так что опасность остается, однако мы привыкли к такой жизни. Другой у нас нет.
Но хотя бы угрозы в адрес Коннора немного поутихли.
Когда Майк узнал от меня о секретном чате, то вместе со своей командой из ФБР сумел добиться судебного приказа и разблокировать секретное приложение в телефоне Кевина. Там обнаружилось полным-полно компрометирующих обсуждений с его несколькими интернет-друзьями. И, похоже, весьма жуткого содержания.
ФБР использовало этот факт, чтобы убедить Кевина пойти на соглашение о признании вины. По договоренности он взял на себя всю ответственность за стрельбу, отказавшись от обвинений в адрес Коннора.
Сообщаю новость сыну, ожидая радостной реакции. Так и происходит, но есть и печаль. Я присаживаюсь на краешек больничной койки.
– Хочешь поговорить об этом? – предлагаю ему.
Ненадолго задумавшись, он качает головой:
– Не сейчас. Может, позже?
Сжимаю ему руку в знак согласия и после секундного замешательства спрашиваю:
– Я хотела узнать еще кое-что. О том, что случилось в Гардении.
Выражение лица Коннора становится настороженным. Мы несколько раз обсуждали события той ночи после того, как сын вышел из комы. С тех пор в его палате побывало множество сотрудников местной полиции, полиции штата и федеральной полиции, которые допрашивали его, чтобы узнать его версию событий.
Благодаря вспышке гнева Мэнди в больнице и сообщениям в телефоне Джульетты нет никаких сомнений в невиновности Коннора. И в невиновности Тревора, слава богу, тоже. Дело против него развалилось, и его наконец освободили, когда был получен ордер на обыск электронных устройств Уиллы и Мэнди и найдены улики, доказывающие: подруги подставили бедного парня.
Похоже, Мэнди ополчилась на Тревора, когда тот не ответил на ее заигрывания на вечеринке в начале года. В качестве расплаты она решила использовать его личность, чтобы в переписке проверить преданность Джульетты.
Основная версия состоит в том, что Мэнди и Уилла хотели проверить, умеет ли Джульетта хранить тайны или все разболтает своему парню. Когда она завела парня, то стала для Уиллы и Мэнди помехой. Они решили, что Джульетта все равно их выдаст – это только вопрос времени, – и избавились от нее. Они подстроили ее встречу с «Бо» в лесу возле Траппер-роуд и убили, инсценировав самоубийство на тот случай, если тело вдруг когда-нибудь обнаружат.
Коннору пришлось столько всего вынести, и я стараюсь дать ему больше свободы. Но есть кое-что, беспокоящее меня. Его слова в ночь пожара.
– Прежде чем потерять сознание возле Угрюмой хибары, ты сказал мне, что ты не такой, как отец. Что ты не монстр. Помнишь?
Сын медленно кивает.
Я крепче сжимаю его руку:
– Ты должен знать – ты совсем не похож на отца.
Он начинает возражать, но я прерываю его:
– Послушай, монстры существуют. И твоей отец, и Уилла Девлин, и Мэнди Стрикленд тому доказательство. Но ты не монстр.
Сын смотрит куда-то в окно, и я замечаю в уголках его глаз слезинки. Хочется протянуть руку и смахнуть их, но мне кажется, что это только смутит его.
– Откуда ты знаешь? – спрашивает он так тихо, что у меня разрывается сердце.
– Потому что ты добрый, любящий и великодушный.
Коннор качает головой:
– Как папа. Он тоже мог быть таким, когда хотел.
– Когда хотел, – соглашаюсь я. – Но в глубине души он был другим.
– А если ты просто видишь меня таким, каким хочешь видеть, потому что я твой сын? – спрашивает Коннор.
Вопрос справедливый. Подразумевается, что родители должны любить и поддерживать детей всей душой. Мы настроены на то, чтобы видеть в них прежде всего только прекрасное. Но это не значит, что мы не замечаем их недостатков.
– Я ненавижу твоего отца, – отвечаю сыну.
Он смотрит не удивленно, а растерянно, не понимая, почему я сейчас заговорила об этом.
– И, если честно, – продолжаю я, – ненавижу Кевина. И жутко ненавижу Уиллу.
Коннор хмурится. Но не успевает он спросить, к чему я веду, как я прижимаю ладонь к его щеке.
– А в тебе нет ненависти к ним. Ты до сих пор видишь в каждом из них человека. Мэлвин Ройял никогда не вернулся бы в горящий дом спасти Уиллу. А ты сделал это. После всего, что она натворила, ты все равно ее спас. Ты не монстр, Коннор. Ты совсем не похож на Мэлвина Ройяла. Ты другой, ты хороший человек.
Сын плачет, даже не пытаясь это скрыть:
– Спасибо, мам.
Коннор и Ви проводят неделю в больнице, а потом их переводят в реабилитационный центр. Коннор все еще борется за восстановление зрения и равновесия, а Ви должна научиться правильно питаться после того, как ей удалили часть кишечника.