Рано утром, когда все во дворце еще спали, Дедал вывел сына к обрыву, и оба взлетели в небо.
Они пролетели над всем островом Критом. Ранний пахарь увидел их и подумал: «Боги, наверно, летят».
Так же подумал, опираясь на посох, пастух.
Вот миновали они один остров, уже пролетели другой и третий. Птицы летели над морем ниже их.
Быстро привыкнув к полету, почувствовав свободу, Икар вскинул голову к восходящему солнцу:
— Эвоэ, высокоходящий Гелиос! Вот я уже лечу к тебе! Скоро мы свидимся.
И тут, взмахнув сильнее крылами, Икар стал подниматься все выше, охваченный счастьем полета. Все выше и выше… Тогда Гелиос осыпал его своими жаркими поцелуями. Уже прохлада морская не умеряла их зной, и вот желтый воск начал таять, и перья из крыльев Икара начали выпадать. Голыми взмахивает он руками.
— Отец!.. — позвал Икар и, словно камень из пращи, понесся вниз, к морю…
Дедал оглянулся и увидел, что в морской пене плавают перья. Он снизился, и — о ужас! — на прибрежном камне, что выдавался из воды, увидел сына. Кровью было облито смуглое стройное тело, переломаны руки и ноги.
— Сын мой единственный! — в горе воскликнул Дедал. — Сын мой! Зачем же не послушался ты моих советов?! Близко уж родина наша!
— Мне ее не увидеть, — слабо ответил Икар. — Но сбылась моя мечта. Я видел вблизи небо и солнце! Я порвал земные оковы! Мечте же стоит пожертвовать жизнью. Хотя и недолго, но я был счастлив.
И несчастный отец предал погребению тело сына там, где он упал. С тех пор тот залив называется Икарийским.
Два наказания царя Мидаса
Была в древности в Малой Азии страна Фригия, в которой царствовал скупой и глупый царь Мидас.
Однажды бог вина и веселья Дионис заехал в гости к Мидасу, и старому скупцу пришлось устроить в его честь пир.
— Благодарю тебя, царь Мидас, за твое радушное гостеприимство, — сказал Дионис, уезжая. — Проси в награду все, чего ты хочешь.
Тусклые глаза Мидаса загорелись жадностью.
— Сделай так, — попросил он, — чтобы все, к чему я прикоснусь, превращалось бы тотчас в золото.
Дионис нахмурился.
— Хорошо, будь по-твоему, Мидас, — молвил бог. Завтра, как только первые лучи Гелиоса позолотят колонны твоего дворца, исполнится твое желание. Но смотри, кабы не пришлось тебе каяться.
— Нет, о великий бог, я не буду каяться: золото — цель моей жизни.
Дионис взошел на свою колесницу, и упряжка тигров помчала его. За ним тронулась в путь и вся шумная свита.
В волнении Мидас прохаживался по дорожкам своего сада. «Завтра, — думал он, — я все превращу в золото. Вот на клумбе растут белоснежные розы — золотые они будут еще прекраснее! Вот отягченная плодами яблоня. Гераклу, чтобы добыть золотые яблоки Гесперид, понадобилось идти на край света, и то он принес только три яблока. Я же буду иметь их сколько хочу».
Всю ночь не спал жадный царь, мечтая о грудах золота в своих подвалах. Так и не снимал он одежду и не ложился — ожидал первых лучей солнца, сидя в дубовом кресле.
Наконец Эос — заря — бросила в окна свой розовый свет, а за нею ярко сверкнул первый луч и озарил Мидаса. Тотчас дубовое кресло, в котором сидел царь, стало золотым троном. Мидас выбежал из дворца, бросился к розам, стал нетерпеливо прикасаться к ним. И розы одна за другою пожелтели. Он схватился за ствол яблони, и крупные красные яблоки и зеленые листья стали желтеть и превращаться в золотые. В полном восторге метался Мидас по саду от дерева к дереву, и скоро весь его сад пожелтел, звеня под порывами ветра, как египетский систр[5].
Царь поднял с земли камень — и уронил его, таким он вдруг стал тяжелым. Мидас хлопнул три раза в ладоши. Явился дворецкий.
— Эй, поставь сюда кресло и созови всех моих рабов. Пусть они несут отовсюду камни.
Дрожа от радости, Мидас возлагал руки на камни и превращал их в золото.
— Эй, дворецкий! Сегодня будет пир. Созвать гостей и пригласить ко мне на пир красавицу Хризофилу!
К вечеру стали сходиться гости. В пышных носилках рабы принесли Хризофилу.
Как только она вошла в пиршественную залу, Мидас устремился к ней навстречу.
— О Хризофила! Если ты будешь ко мне благосклонна, то станешь богатейшею женщиной мира.
Но только Мидас положил руку ей на плечо, как краски сбежали с лица Хризофилы, руки утратили гибкость и застыли. Женщина превратилась в золотую статую.
Но Мидас не горевал.
— Так пусть же будет в моем дворце самая красивая в мире золотая статуя! — воскликнул он. — Поставьте ее на пьедестал, и начнем пир. Эй, виночерпий, налей мне фалернского вина!
Однако, взяв в руки кубок, который из деревянного сразу стал золотым, и прихлебнув вина, Мидас увидел, что кубок наполнился расплавленным золотом. Ему нестерпимо жгло губы и глотку. Мидас уронил кубок, расплавленное золото разлилось по скатерти, скатерть запылала. Зала наполнилась дымом. Забегали в ужасе гости. Закричали громко рабыни. Вслед за гостями Мидас выбежал из горящего дворца в виноградник. Там он бросился на колени и, воздев руки к небу, взмолился:
— Прости меня, Дионис, за мое неразумие! Мои подвалы полны золота, но оно не принесло мне радости. Мне стали недоступны столы с обильной пищей. Голод томит меня среди изобилия, и жажда жжет горло. Я сам этого захотел, но все же сжалься, молю, надо мной! Избавь меня от моего чудесного дара все превращать в золото!
И Дионис, самый веселый из богов-олимпийцев, сжалился. Зашелестели листья винограда, и Мидас услышал голос Диониса:
— Разве я не предупреждал тебя, глупый Мидас? Во зло употребил ты мою благодарность. Но чтобы ты не умер, задавленный своим золотом, ступай пешком по берегу реки Пактол до его истока близ горы Тмол и там, где он, стекая с горы, бьет с наибольшей силой, войди в водопад и окунись с головой. Там смоется твой грех и с ним проклятие золота!
Покинув свой опустевший дворец, Мидас отправился в далекий путь. Долго шел он, палимый солнцем, мучимый голодом и жаждой. И, наконец, дошел до истока реки Пактол. Он вошел в прохладные струи. Входя в реку, Мидас взялся рукой за прибрежную скалу, и в ней сейчас же проступило золото, а в воде заискрились золотые крупинки. С тех пор Пактол стал золотоносным, а в горе до сих пор видна древняя золотая жила.
Выкупавшись в Пактоле, Мидас утратил способность превращать в золото все, к чему прикасался.
Так закончилась эта история.
Но чтобы люди не забывали о ней, каждую осень деревья одеваются в золотые листья, как бы напоминая, что золотой цвет — это цвет смерти и что лишь зеленый — цвет жизни и надежды.
Исцелившись от жажды золота, Мидас полюбил прогулки в лесах и равнинах и подружился с лесным богом Паном, веселым богом пастухов и охотников.
Пан взял семь тростинок разной длины, слепил их воском, прорезал отверстия — получилась семиствольная свирель — и начал играть.
Пастухи и поселяне, нимфы, обитательницы лесов и гор — дриады и ореады, услышав звуки свирели, сбегались слушать Пана.
Возгордился Пан и сказал:
— Ведь я играю лучше самого Аполлона.
Донеслась эта похвальба до Аполлона. Нахмурился златокудрый бог и вдруг явился пред играющим Паном и его слушателями.
— Ты хвалился своей игрой, — сказал Аполлон Пану, — что ж, вызываю тебя на состязание. Кто будет судьей в нашем поединке?
— Пусть будет судьей бог горы Тмол, — сказал Пан.
Тмол в знак согласия кивнул вершинами росших на нем деревьев.
При этом состязании присутствовал и царь Мидас.
Первым начал Пан. Зазвучали веселые переливы свирели. Они оглашали лес, подобно певчим птицам. А Пан играл все громче, все быстрее и кончил веселой руладой. Все смеялись и приплясывали.
Потом на середину зеленой лужайки вышел Аполлон. В струящихся складках его длинной хламиды переливались радужные солнечные отблески. Его золотые кудри были увенчаны венком из вечнозеленых ветвей лавра. Глаза его горели. В левой руке он держал кифару[6] из индийской слоновой кости с украшениями из драгоценных камней.
Аполлон ударил по струнам. Полилась музыка торжественная и радостная, как восход солнца. Это была гармония небесных сфер. Даже ветер перестал шуметь вершинами деревьев. А вещие струны кифары звенели, словно ручей, пронизанный солнечными бликами. Звуки летели в синее небо и смешивались там с солнечными лучами. Они пели о радостях и горестях любви, о всей жизни человека и природы. И пока Аполлон играл, собрались вокруг лесные звери. Даже камни со склонов Тмола скатились вниз, чтобы лучше слышать его игру.
Когда Аполлон кончил, все с минуту молчали как завороженные.
Преклонились, зашумев зеленой листвой, деревья на склонах горы, и раздался голос Тмола:
— Друг Пан, ты играешь хорошо, но Аполлон играет лучше тебя. Преклони же свою свирель перед великим искусством!
Все присутствующие горячо одобрили приговор старого Тмола, один лишь Мидас недовольно сказал:
— Я не согласен! Конечно, златокудрый Аполлон играет хорошо, но слишком грустно и тихо.
Аполлон гневно взглянул на говорящего:
— Ты плохо слышишь мою игру? Значит, чтобы ты мог лучше слышать, тебе нужны уши побольше твоих.
С этими словами Аполлон слегка потянул Мидаса за уши. И вдруг уши царя Мидаса стали вытягиваться, обрастать беловатой шерстью и превратились в ослиные. Закрыв голову краем плаща, Мидас в ужасе убежал домой. Там он надел высокую шапку и с тех пор всегда носил ее.
Только один человек — цирюльник — знал о том, что скрывал Мидас под высокими шапками.
— Молчи или умрешь! — сказал ему царь.
Однако этот цирюльник был болтлив, как все брадобреи мира. Не в силах молчать и не смея рассказать никому из людей то, что знает, он ушел в лес, выкопал ямку и в нее прошептал: