— Муж приехал с торговли своей! — ответила Татьяна.
Услышав ответ Татьяны, купец стал бегать по горнице.
— Госпожа моя, где мне укрыться от мужа твоего? — спросил в испуге купец.
Татьяна указала ему на третий сундук и сказала:
— Влезай сюда, я потом выпущу тебя.
Купец поспешно залез в сундук, и Татьяна замкнула его.
А наутро она пошла в город, на двор воеводы, и попросила воеводу выйти к ней.
Когда он вышел к ней, Татьяна ему сказала:
— Я, государь мой, этого города купеческая жена. Знаешь ли, государь, мужа моего — купца Карпа Сутулова?
— Хорошо знаю мужа твоего. Муж твой — купец известный! — ответил воевода.
И тогда Татьяна сказала воеводе:
— Вот уже третий год, как муж мой отправился по торговым делам своим и наказал мне взять у купца нашего города Афанасия Бердова — он друг мужу моему — сто рублей денег, когда мне будет не доставать их. После отъезда мужа моего я устраивала для добрых жен частые пиры, и ныне мне не хватило серебра. И вот пошла я к Афанасию Бердову, но не застала его дома. Пожалуй же ты, воевода, мне сто рублей, а я тебе дам в заклад три сундука с дорогими, многоценными одеждами.
— Я знаю, что ты жена доброго, богатого мужа, и дам тебе сто рублей без заклада. Когда твой муж вернется с торговли, он возвратит их мне.
— Возьми, прошу тебя, сундуки в заклад, потому что в них много весьма дорогой одежды, и я боюсь, как бы не украли у меня эти сундуки. Ежели это случится, быть мне наказанной моим мужем.
Полагая, что в сундуках лежат подлинно дорогие одежды, воевода повелел тут же привезти к нему на двор все три сундука.
Татьяна, уходя от воеводы, взяла пять воеводских слуг, с которыми поехала к себе домой. Погрузив сундуки, она приехала с ними обратно.
Когда прибыли сундуки на воеводский двор, Татьяна велела воеводе осмотреть одежды.
Воевода приказал ей отпереть все три сундука. И в одном сундуке увидал купца, в другом — попа, а в третьем — самого архиепископа.
— Кто вас посадил в сундук, да еще в женской сорочке? — спросил он архиепископа и повелел всем трем выйти из сундуков.
Тут все трое повалились воеводе в ноги, горько раскаиваясь в своем злоумышлении, и сказали, что посадила их в сундуки жена Карпа Сутулова.
— Скажи, женщина, как их в сундуки запирала? — спросил Татьяну воевода.
Тут Татьяна поведала воеводе все доподлинно и про попа, и про архиепископа, как их обманула и в сундуках заперла.
Выслушав это все, воевода подивился ее разуму и похвалил ее за то, что она сохранила верность мужу своему, Карпу Сутулову.
Через короткое время после того вернулся с торговли муж Татьяны. Она обо всем по порядку рассказала ему, и муж ее сильно порадовался премудрости своей жены и всему, что она сделала.
По щучьему велению
Жил-был старик. У него было три сына: двое умных, третий — дурачок Емеля.
Те братья работают, а Емеля целый день лежит на печке, знать ничего не хочет.
Один раз братья уехали на базар, а бабы, невестки, давай посылать его:
— Сходи, Емеля, за водой.
А он им с печки:
— Неохота…
— Сходи, Емеля, а то братья с базара воротятся, гостинцев тебе не привезут.
— Ну ладно.
Слез Емеля с печки, обулся, оделся, взял ведра да топор и пошел на речку.
Прорубил лед, зачерпнул ведра и поставил их, а сам глядит в прорубь. И увидел Емеля в проруби щуку. Изловчился и ухватил щуку в руку.
— Вот уха будет сладка!
Вдруг щука говорит ему человечьим голосом:
— Емеля, отпусти меня в воду, я тебе пригожусь.
А Емеля смеется:
— На что ты мне пригодишься?… Нет, понесу тебя домой, велю невесткам уху сварить. Будет уха сладка.
Щука взмолилась опять:
— Емеля, Емеля, отпусти меня в воду, я тебе сделаю все, что ни пожелаешь!
— Ладно. Только покажи сначала, что не обманываешь меня, тогда отпущу.
Щука его спрашивает:
— Емеля, Емеля, скажи, чего ты сейчас хочешь?
— Хочу, чтобы ведра сами пошли домой и вода бы не расплескалась.
Щука ему говорит:
— Запомни мои слова: когда что тебе захочется — скажи только:
По щучьему веленью,
по моему хотенью…
Емеля и говорит:
По щучьему веленью,
по моему хотенью —
ступайте, ведра, сами домой…
Только сказал — ведра сами и пошли в гору. Емеля пустил щуку в прорубь, а сам пошел за ведрами.
Идут ведра по деревне, народ дивится, а Емеля идет сзади, посмеивается… Зашли ведра в избу и сами стали на лавку, а Емеля полез на печь.
Прошло много ли, мало ли времени — невестки говорят ему:
— Емеля, что ты лежишь! Пошел бы дров нарубил.
— Неохота…
— Не нарубишь дров — братья с базара воротятся, гостинцев тебе не привезут.
Емеле неохота слезать с печи. Вспомнил он про щуку и потихоньку говорит:
По щучьему веленью,
по моему хотенью —
поди, топор, наколи дров, а дрова сами в избу ступайте и в печь кладитесь.
Топор выскочил из-под лавки — и на двор и давай дрова колоть, а дрова сами в избу идут и в печь лезут.
Много ли, мало ли времени прошло — невестки опять говорят:
— Емеля, дров у нас больше нет. Съезди в лес, наруби.
А он им с печки:
— Да вы-то на что?
— Как — мы на что?… Разве наше дело в лес за дровами ездить?
— Мне неохота…
— Ну, не будет тебе подарков.
Делать нечего, слез Емеля с печи, обулся, оделся. Взял веревку и топор, вышел на двор и сел в сани:
— Бабы, отворяйте ворота!
Невестки ему говорят:
— Что же ты, дурень, сел в сани, а лошадь не запряг?
— Не надо мне лошади.
Невестки отворили ворота, а Емеля говорит потихоньку:
По щучьему веленью,
по моему хотенью —
ступайте, сани, в лес.
Сани сами и поехали в ворота, да так быстро — на лошади не догнать.
А в лес-то пришлось ехать через город, и тут он много народу помял, подавил. Народ кричит: «Держи его! Лови его!» А он знай сани погоняет. Приехал в лес:
По щучьему веленью,
по моему хотенью —
топор, наруби дровишек посуше, а вы, дровишки, сами валитесь в сани, сами вяжитесь.
Топор начал рубить, колоть сухие дерева, а дровишки сами в сани валятся и веревкой вяжутся. Потом Емеля велел топору вырубить себе дубинку — такую, чтобы насилу поднять. Сел на воз:
По щучьему веленью,
по моему хотенью —
поезжайте, сани, домой.
Сани помчались домой. Опять проезжает Емеля по тому городу, где давеча помял, подавил много народу, а там его уж дожидаются. Ухватили Емелю и тащат с возу, ругают и бьют.
Видит он, что плохо дело, и потихоньку:
По щучьему веленью,
по моему хотенью —
ну-ка, дубинка, обломай им бока.
Дубинка выскочила и давай колотить. Народ кинулся прочь, а Емеля приехал домой и залез на печь.
Долго ли, коротко ли — услышал царь об Емелиных проделках и посылает за ним офицера: его найти и привезти во дворец.
Приезжает офицер в ту деревню, входит в ту избу, где Емеля живет, и спрашивает:
— Ты — дурак Емеля?
А он с печки:
— А тебе на что?
— Одевайся скорее, я повезу тебя к царю.
— А мне неохота…
Рассердился офицер и ударил его по щеке.
А Емеля говорит потихоньку:
По щучьему веленью,
по моему хотенью —
дубинка, обломай ему бока.
Дубинка выскочила и давай колотить офицера, насилу он ноги унес.
Царь удивился, что его офицер не мог справиться с Емелей, и посылает своего самого набольшего вельможу:
— Привези ко мне во дворец дурака Емелю, а то голову с плеч сниму.
Накупил набольший вельможа изюму, черносливу, пряников, приехал в ту деревню, вошел в ту избу и стал спрашивать у невесток, что любит Емеля.
— Наш Емеля любит, когда его ласково попросят да красный кафтан посулят, — тогда он все сделает, что ни попросишь.
Набольший вельможа дал Емеле изюму, черносливу, пряников и говорит:
— Емеля, Емеля, что ты лежишь на печи? Поедем к царю.
— Мне и тут тепло…
— Емеля, Емеля, у царя тебя будут хорошо кормить-поить, пожалуйста, поедем!
— А мне неохота…
— Емеля, Емеля, царь тебе красный кафтан подарит, шапку и сапоги.
Емеля подумал-подумал:
— Ну ладно, ступай ты вперед, а я за тобой вслед буду.
Уехал вельможа, а Емеля полежал еще и говорит:
По щучьему веленью,
по моему хотенью —
ну-ка, печь, поезжай к царю.
Тут в избе углы затрещали, крыша зашаталась, стена вылетела, и печь сама пошла по улице, по дороге, прямо к царю.
Царь глядит в окно, дивится:
— Это что за чудо?
Набольший вельможа ему отвечает:
— А это Емеля на печи к тебе едет.
Вышел царь на крыльцо:
— Что-то, Емеля, на тебя много жалоб. Ты много народу подавил.
— А зачем они под сани лезли?
В это время в окно на него глядела царская дочь — Марья-царевна. Емеля увидал ее в окошко и говорит потихоньку:
По щучьему веленью,
по моему хотенью —
пускай царская дочь меня полюбит.
И сказал еще:
— Ступай, печь, домой…
Печь повернулась и пошла домой, вошла в избу и стала на прежнее место. Емеля опять лежит-полеживает.
А у царя во дворце крик да слезы. Марья-царевна по Емеле скучает, не может жить без него, просит отца, чтобы выдал он ее за Емелю замуж. Тут царь забедовал, затужил и говорит опять набольшему вельможе:
— Ступай приведи ко мне Емелю живого или мертвого, а то голову с плеч сниму.