– То есть в этом смысле она была закрытой.
– Да. Она была закрыта. И никто не знал, что на самом деле было у нее в душе. В одном из интервью Людмила Зыкина сказала: «О ней никто никогда не заботился. Она никому была не нужна». Фурцева хорошо знала цену одиночеству. Но такова плата за власть.
…Если не шла в театр или на концерт, оставалась до позднего вечера на работе. Иногда подолгу беседовала со своими заместителями, могла с ними выпить – снимали напряжение рабочего дня. Нередко к ней заезжала Зыкина.
– Наверное, у министра культуры в каждом театре была своя ложа?
– В Большом театре министерским местом считалась директорская ложа. Но когда она приезжала с гостями, они занимали места в так называемой царской ложе. А в других театрах располагалась в обычной директорской ложе.
– У меня возник такой гипотетический вопрос: умная, энергичная, схватывающая сущность Фурцева могла ли подняться еще выше по карьерной лестнице? Стать, скажем, во главе страны? Как говорится, карты могли лечь по-всякому…
– Думаю, что такой мысли у нее не возникало. Почему? Потому что вокруг были одни мужчины, и себя она считала как бы при них. Сама себя она не «двигала». Но товарищи в высших партийных кругах чувствовали ее возможности. Пример, может быть, не совсем удачный, но хочу заметить: Анастас Иванович Микоян не рвался на самую высокую должность, потому что понимал, что ее может занимать только Сталин.
– Ваше суждение на эту тему можно понять двояко. С одной стороны, женщина сделала оглушительную карьеру, с другой – она была не настолько честолюбива, чтобы думать о себе «лучше и выше».
– Да, конечно, не настолько. Я вообще не замечала в ней большого честолюбия. Даже при общении с подчиненными или, наоборот, с высокими зарубежными гостями она, как говорится, не заносилась, а думала о текущих проблемах.
Рок-музыку Фурцева не заметила…
Однажды, когда я беседовал с Нами, ее навестил сын Стас Намин, знаменитый музыкант, один из основателей отечественной рок-музыки, создатель и лидер группы «Цветы», культовая фигура в российской культуре. У меня возникла неожиданная мысль поговорить с ним о нашей героине.
– Стас, мы с вашей мамой трудимся над книгой о судьбе Екатерины Фурцевой, с которой Нами Артемьевна была знакома. Говорим о ее деятельности на ниве отечественной культуры. Насколько я помню, в годы ее правления вы уже были на виду как лидер популярного студенческого ансамбля «Цветы». Министерство культуры, его сотрудники каким-то образом соприкасались с вами, влияли на вашу деятельность?
– Никаких контактов не было. Мой ансамбль стал популярным в стране за два года до того, как она ушла из жизни. В 73-м году мы выпустили первую гибкую пластинку. И только в 1980 году – первый альбом.
– И все же, как вы существовали в те годы без общения с официальными органами культуры? Такое представить трудно.
– Кажется, в 72-м году в Доме культуры МГУ на улице Герцена должен был состояться наш концерт. В связи с тем, что желающих попасть на него было очень много, перекрыли движение по улице, фактически напротив Кремля. Сломали дверь, было много шума. Концерт отменили. Об этом скандале стало известно в Министерстве культуры. До этого на нас никто внимания не обращал. Мы были обычным студенческим ансамблем. Да и вообще в верхах на рок-музыку официально никто тогда не обращал внимания.
Стас Намин в юности. Конец 1960-х гг.
Говорить, что она была под запретом – смешно, потому что ее просто как бы не было. Существовала только официальная советская эстрада, так называемая «советская песня». Рок-музыка тогда развивалась как не заметная для советского общества субкультура. На уровне студенческой или просто «некомсомольской» молодежи. До поры она не была конкурентна, ее намеренно не замечали в стране, где все контролировалось, в том числе идеологическими органами и средствами массовой информации. Так что на нас не обращали внимания до начала 70-х, то есть до скандала в клубе гуманитарных факультетов МГУ. Вы представляете, рядом с Кремлем остановилось движение! Это в те глухие брежневские времена!
– Могу предположить, что Фурцевой наверняка доложили об этом инциденте.
– Может быть, но я тогда не знал, где министерство вообще и находится-то. Там я никогда не был и ни с кем из сотрудников не общался, несмотря на то, что мой отчим был заместителем министра культуры. Он серьезно не воспринимал то, что мы с друзьями играли, – непонятную ему музыку. Конечно, я знал, что есть Министерство культуры, но мне представлялось, что оно имеет отношение к Большому театру, к опере и балету. Кухарский дружил со Свиридовым, с Шостаковичем, с другими серьезными музыкантами. А мы в подвале «дома на набережной» занимались рок-н-роллом, при чем тут Министерство культуры?
– Ас кем вы общались в культурном истеблишменте?
– Ни с кем вообще. В 1973 году мы вместе с двумя другими ансамблями стали лауреатами студенческого фестиваля, и нам всем дали возможность записать гибкие пластинки. Для нас это был прорыв, мы сразу это почувствовали и готовились к записи очень серьезно.
– И все-таки, Стас, вы знали, что существует такая Екатерина Алексеевна Фурцева – министр культуры СССР?
– Фамилию, конечно, слышал. Но не более того. Как я говорил, к понятию «советская культура» я никакого отношения не имел. А то, чем я занимался, это была не «культура», это был мой личный кайф, который явно противоречил идеологическим установкам в стране… Ведь «Битлз» тоже к советскому пониманию культуры никакого отношения не имели. Это тоже был кайф… Мы тогда и представить не могли, что когда-нибудь и «Битлз», и нас, и миллионы других, начинающих тогда рок-музыкантов признают честной нормальной музыкой, которую будут слушать и любить даже президенты страны…
И когда мы уже выпустили несколько пластинок на «Мелодии», нас игнорировали и не воспринимали официальные худсоветы и критики. Мы фактически не существовали для центральных средств массовой информации до 80-го года, а потом, появившись на ТВ во время Олимпиады, опять попали под запрет после фестиваля в Ереване… Одну песню в 70-х однажды прокрутил Татарский, помните, была передача «Запишите на свой магнитофон». Потом, кажется, появилась статья в «Советской культуре» – «ругательная», но я ее не видел. В тот момент Министерство культуры и сказало свое веское слово: закрыло ансамбль «Цветы» и даже название запретили. А обвинили нас в «пропаганде западной идеологии и идей хиппи»… К тому времени у нас уже был конфликт с филармонией на другую тему. Нас заставляли работать по 3–4 концерта в день, а когда мы поставили ультиматум, то нас, музыкантов «Цветов»: меня, Костю Никольского и Сашу Слизунова – уволили, решив отобрать у нас название – «Цветы» и эксплуатировать его в концертах. Так закончились наши первые серьезные конфликты с властью – идеологический и коммерческий. Мне удалось восстановить группу только в 1986–1987 годах, но уже без запрещенного названия. Но музыка наша оставалась запрещенной до перестройки.
– Эти запрещения начались при Демичеве?
– Да, тогда, наверное, уже Демичев был. При Фурцевой мы были моложе и хулиганили больше, да и музыка была бескомпромиссной, но идеологически никто на нас не наезжал.
Феликс МедведевИстория ненаписанной книги
Светлана произвела на меня не лучшее впечатление…
В начале 1995 года моя знакомая, жена главы одного творческого союза, неожиданно предложила: «У Екатерины Алексеевны Фурцевой есть дочь Светлана, которая давно уже пребывает за границей – то ли в Германии, то ли в Испании. От мамы у нее осталось какое-то наследство. Время нынче тяжелое, и Светлана хочет кое с чем расстаться. Поскольку вы коллекционер, давайте я вас сведу».
Дочь Фурцевой – это любопытно!
Я слышал, что Светлана известна в московской богемной среде как фигура одиозная. Вокруг ее имени роились слухи, сплетни, домыслы. У нее было несколько небезынтересных замужеств. Регулярно бывая за рубежом в официальных поездках, Екатерина Алексеевна брала с собой доченьку-школьницу. Светлана была знакома со многими деятелями культуры хрущевско-брежневской эпохи: актерами, режиссерами, художниками, литераторами. Одним словом, мне в руки шел уникальный материал. И мы встретились.
Скажу сразу: при знакомстве Светлана произвела на меня не лучшее впечатление. Из «шестерки» энергично выпорхнула по-европейски одетая дама с безразлично-высокомерным выражением лица и, не поздоровавшись, деловито-прагматично приступила к предмету нашей возможной сделки. Все это происходило на улице, среди толпы, суетливо и рыночно. Я был разочарован. Расставаясь, решил представиться подробнее и как журналист попросил о рандеву. «Меня интересует судьба вашей мамы, ведь она великая женщина, а о ней не издано пока ни одной книги. Я предлагаю вам сотрудничество», – выпалил я, но не получил ободряющего ответа. «Позвоните, посмотрим», – бросила Светлана и села в машину.
Когда я рассказал о свидании с дочкой министра советской эпохи своему приятелю, который был в курсе кремлевских нравов, он предостерег: «Имей в виду, Светлана еще та штучка. Считают, что на ней лежит немалая доля вины в смерти матери. Расспроси ее, может, расскажет. И еще: хоть ты и не самый ярый поклонник футбола, но об Эдуарде Стрельцове, конечно, знаешь. Так вот, к его драматичной судьбе, говорят, причастна и Екатерина Фурцева».
Стрельцову и Пеле не довелось встретиться на поле
«Королеве представили графа де Кастильо в тот момент, когда все ее помыслы были заняты дочерью на выданье. Летят весны и осени, а перезрелых девиц, да еще и не из красавиц, не ценят даже отставные гофмаршалы. Взглянув на кривоватую, рыхлую, со вспученной копной на голове, напомаженную куклу с длинным именем Матильда-Агнесса-Изольда де Бурбон, граф с трудом удержался от насмешливой гримасы. Но мамочка все поняла, и эта едва коснувшаяся его губ презрительная усмешка решила его судьбу. Через три месяца графа нашли мертвым в своей конюшне без видимых признаков насилия. Яды при дворе действовали безотказно».