В 1952–1953 годах Поспелов был заместителем Д. Т. Шепилова в газете «Правда». Впоследствии Дмитрий Трофимович охарактеризовал Петра Николаевича как скучного, занудного и бесцветного деятеля: «Все статьи и речи его представляли собой простую компоновку закавыченных и раскавыченных цитат, и он не мыслил себе даже того, чтобы просто переложить эти апробированные железобетонные формулировки на живой человеческий язык»[153]. Поспелов произносил свои «речи» в унылой манере, наводившей на слушателей сон. Создавалось впечатление, что Петр Николаевич засыпал и сам, повторяя одну обкатанную фразу за другой. Однако на строках, где упоминалось имя Сталина, Поспелов преображался. Резко расстегивал ворот рубашки над кадыком двумя пальцами, настраивал голос на восторженный тон, но получался угрожающий. Хозяин хорошо знал эту особенность оратора. Сохраняя внешнюю бесстрастность, Сталин шептал сидевшему рядом В. М. Молотову или К. Е. Ворошилову: «Ну вот, Поспелов начал сердиться, значит, сейчас будет говорить о великом Сталине»[154].
В 1953–1960 годах Поспелов был секретарем ЦК КПСС, членом Бюро ЦК КПСС по РСФСР. В марте пятьдесят третьего Петр Николаевич вместе с М. А. Сусловым готовил обращение ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза о смерти Сталина. Под его редакцией осуществлялось первое опубликование новых работ классиков марксизма-ленинизма. Поспелов руководил и авторским коллективом по составлению биографии В. И. Ленина. Возглавлял редакционные комиссии по подготовке многотомных «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза», «Истории КПСС» и других трудов.
В День воздушного флота СССР в Тушине. Слева направо: С. И. Руденко, С. М. Буденный, Р. Я. Малиновский, С. С. Бирюзов, К. С. Москаленко, В. Д. Соколовский, И. С. Конев, П. Ф. Жигарев, Г. К. Жуков, К. Е. Ворошилов, Г. М. Маленков, В. М. Молотов, Н. А. Булганин, Н. С. Хрущев, Л. М. Каганович, Н. И. Беляев, М. Г. Первухин, А. И. Микоян, М. З. Сабуров, Л. И. Брежнев, Е. А. Фурцева, Н. М. Шверник, П. Н. Поспелов. 1956 г. [ЦГА Москвы]
Поспелов был наделен фантастической работоспособностью. 31 декабря 1955 года по поручению Н. С. Хрущева Петр Николаевич возглавил комиссию ЦК КПСС в составе А. Б. Аристова, Н. М. Шверника и работника Комитета партийного контроля при ЦК КПСС П. Т. Комарова по расследованию сталинских репрессий, записку по этому вопросу Поспелов направил в ЦК 9 февраля 1956 года. А. И. Микоян предложил, чтобы Поспелов выступил с докладом на эту тему на ХХ съезде КПСС, однако Н. С. Хрущев счел целесообразным сделать это самому: «Это неправильно, потому что подумают, будто Первый секретарь уходит от ответственности и вместо того, чтобы самому доложить о таком важном вопросе, предоставляет возможность выступить докладчиком другому»[155].
18 февраля 1956 года, во время работы ХХ съезда КПСС, Поспелов представил Хрущеву проект его доклада «О культе личности и его последствиях», подготовленный совместно с Аристовым. Однако текст доклада не удовлетворил Хрущева. Никита Сергеевич лично продиктовал стенографистке 19 февраля, в разгар работы съезда, собственный вариант, который был объединен с вариантом Поспелова и Аристова и зачитан первым секретарем ЦК 25 февраля на заключительном заседании съезда. Несмотря на тот факт, что Поспелов внес посильный вклад в разоблачение сеанса «черной магии» Сталина, в 1960 году Хрущев освободил его от должности секретаря ЦК КПСС, обвинив в догматизме и приверженности сталинским стереотипам в мышлении[156]. Судя по всему, не случайно Петр Николаевич горячился при жизни Хозяина, когда говорил о «великом Сталине». В этих словах было нечто подлинное. Большинство людей, введенных в ЦК при Сталине, сохранили, несмотря на необходимые после 1956 года «мантры», преданность ему до конца своих дней.
Уже на фракционном совещании Молотова, Маленкова и Кагановича, состоявшемся 19 июня 1957 года, Ворошилов и Шепилов отсутствовали, а Булганин, Сабуров и Первухин дали отступного. После заседаний Президиума ЦК Молотов, Маленков и Каганович на свои совещания 20 и 21 июня Булганина и других перестраховщиков не приглашали, поскольку позиция этих товарищей для них была уже ясна. Как был абсолютно ясен исход борьбы за лидерство в партии.
Пленум Центрального комитета КПСС, проходивший 22–29 июня 1957 года, рассмотрел вопрос «Об антипартийной группе Маленкова Г. М., Кагановича Л. М., Молотова В. М.», образовавшейся в Президиуме ЦК КПСС[157].
Фурцева выступала на пленуме долго и обстоятельно, ее речь, как и все остальные выступления в «прениях», неоднократно прерывалась репликами «рядовых» цекистов, которым впервые за долгие годы дали возможность не то что заговорить в полный голос, но вообще открыть рот на заседании ЦК по собственной воле. Екатерина Алексеевна рассказала об атмосфере, в которой проходили заседания Президиума, о беспочвенности обвинений, выдвинутых в адрес Хрущева, об объективности сложного положения, о экономике (в частности, о дефиците продуктов питания). Как водится, Фурцева подвергла острой критике Молотова со товарищи и присоединилась к предложению об оргвыводах в отношении фракционеров.
— Перед нами всеми, присутствующими здесь, раскрывается картина идейной опустошенности этих людей, — заявила Екатерина Алексеевна. — Подумать только серьезно, даже в первичных организациях рядовые коммунисты не могли бы вести себя так, как повели себя Маленков, Каганович и Молотов. Сейчас же они, как говорят, пойманы с поличным. Группа, которая участвовала в заговоре, призналась на пленуме, что такой заговор был, такая платформа была, что перестановка кадров намечалась. И даже после этого заявления выступают Молотов, Маленков, которые даже не сочли возможным после этого честно рассказать все пленуму. Да разве это допустимо, разве это достойно коммуниста!
— Для заговорщиков всё достойно! — тут же поддакнули из зала.
Подчеркнем, что руководители РКП(б) — ВКП(б) — КПСС не чувствовали разницы между терминами «заговор» и «сговор», хотя по большому счету первое в любой стране — особо тяжкое преступление, а второе в политике — стандартный тактический ход.
Фурцева продолжила:
— Я согласна полностью с теми предложениями, которые были высказаны по поводу оргвыводов. Нельзя нам сейчас рисковать интересами партии и народа, надо гарантировать полностью партию от всяких проявлений подобных антипартийных действий.
— Правильно! — раздались дружные голоса.
— Я только поражаюсь, товарищи, как они (Молотов со товарищи. — С. В.) ведут себя на пленуме, на что они рассчитывают? — не удержалась от обычных ремарок эпохи «культа личности» Екатерина Алексеевна. — На снисхождение пленума, что ли, рассчитывают? […] Они не знают одного из очень важных фактов, которые другим товарищам известны, что, когда обнаружились их ошибки и стоял вопрос о снятии Маленкова с руководства Советом Министров, ведь в партии, в частности в Московской организации, были требования о снятии и выводе его из Президиума. Ведь это же факт[158].
Далее Фурцева вполне в духе сталинской эпохи грозно предупреждала, что «никому и никогда не удастся расколоть нашу партию или в какой-то мере поколебать единство и сплоченность ее рядов»[159].
— Нужно избавиться от фракционеров и вывести их из членов ЦК[160], — вслед за Денисовым и другими ораторами потребовала Екатерина Алексеевна.
Первым 28 июня признал свою грубую политическую ошибку и пообещал исправиться Каганович, вслед за ним — без особого рвения Маленков и, наконец, без малейших признаков такового Молотов, из которого с трудом удалось выжать констатацию ошибок, которые носили политический характер, но никак не признание оформления партийной (тем более «антипартийной») группы и оппозиционной платформы. Шепилов осудил «антипартийную, фракционную» деятельность группы Молотова — Маленкова — Кагановича и пообещал отдать «всё до последнего дыхания во имя моей партии и моего народа»[161] на любом участке работы.
Сабуров и Первухин покаялись еще более страстно, чем вначале, а Ворошилов, к которому большинство цекистов чисто по-человечески относилось с огромной симпатией, доложил, что ни в каких заговорщических группах никогда не участвовал и участвовать «и впредь» не собирался — тем более (добавил он под смех собравшихся), что времени ему на это «осталось мало»[162].
Для того чтобы «рядовые цекисты» и кандидаты в члены ЦК, без которых Никита Хрущев для начала слетел бы с поста первого секретаря ЦК, могли бы себя почувствовать подлинными руководителями партии, был даже изменен обычный порядок голосования: сперва проголосовали цекисты, затем вместе все кандидаты в члены ЦК и все члены Ревизионной комиссии[163].
Леонид Млечин справедливо отметил, что в историю Дмитрий Шепилов, будучи яркой, неординарной личностью, навсегда «вошёл с дурацкой формулой „и примкнувший к ним Шепилов“, хотя ни к кому он не примыкал, был человеком самостоятельным, за что и пострадал. А повернись судьба иначе — и не Леонид Ильич Брежнев, а Дмитрий Трофимович Шепилов вполне мог стать главой партии и государства»[164]. Уничижительная формулировка, на наш взгляд, была связана с тем, что Молотов, Маленков и Каганович были полноправными членами Президиума ЦК КПСС, а Дмитрий Трофимович — кандидатом в члены. А вот предположение о том, что Шепилов мог стать первым (Генеральным) секретарем ЦК — скорее свидетельство личной симпатии Леонида Михайловича к Дмитрию Трофимовичу, нежели реальная альтернатива.