У Екатерины Фурцевой были, по свидетельству актрисы Татьяны Дорониной, хорошие, «рабочие», «настоящие» руки — руки человека, не привычного к лени[10]. В детстве Екатерину Алексеевну, разумеется, крестили, однако в Бога она не верила, как не верило почти всё ее поколение. По справедливому замечанию Нами Микоян, «верила она, наверное, только в мудрость партии»[11].
Происхождение Екатерины Фурцевой считалось по советским меркам образцовым. Из состава Политбюро ЦК ВКП(б) только Климент Ворошилов был из рабочих да всесоюзный староста Михаил Калинин — из крестьян. А представители «пролетариата и беднейшего крестьянства» в руководстве нужны были позарез.
В позднесоветское время продвижение наверх без поддержки стало вещью практически невозможной, а вот в сталинское время резкий, безостановочный карьерный взлет был вещью абсолютно обыденной. Бытуют представления о том, что это — следствие сталинских политических репрессий, с нелегкой руки Р. Конквеста названных Большим террором. На самом деле большинство «ленинского призыва» в партию и главным образом в ее руководящие органы в буквальном смысле слова «сгорели на работе», как сгорел в 1919 году Яков Свердлов, по образному выражению Иосифа Сталина. Генеральный секретарь (секретарь) ЦК ВКП(б) во второй половине двадцатых — первой половине тридцатых старательно тянул страну к светлому будущему, попутно готовя ее к неумолимо приближавшейся Второй мировой войне. Выдвигавшиеся при нем партийные работники привыкли работать буквально на износ. Российская социал-демократия родилась некогда для отстаивания прав рабочих, большинство из которых жило в бараках, работало по многу часов сутки и сгорало к тридцати годам. Отстаивать права сталинских управленцев, быстро старевших к сорока годам на работе, было некому. Если у тебя было подходящее социальное происхождение, ты был молод, амбициозен, предан идеям социализма «в одной, отдельно взятой стране», готов стоически колебаться вместе с «генеральной линией партии» и, в действительности главное, у тебя было стальное, как характер генсека, здоровье, у тебя были все шансы пробиться на самый верх. Всего этого у молодой Екатерины Алексеевны было в избытке.
В 1928–1930 годах Фурцева работала ткачихой на фабрике «Большевичка», там же она и пошла в гору — стала ответственным секретарем районного совета физкультуры. В ряды ВКП(б) она вступила в 1930 году. И очень здорово, что не раньше. Скажем, каждый из представителей «ленинского призыва» помнил, что у Ленина помимо товарища Сталина были и другие наследники. А потому Хозяин предпочитал иметь дело с теми, для кого он был единственным авторитетом, кумиром и учеником покойного Ильича.
В 1930 году в связи с мобилизацией «пятисот» комсомольских работников из промышленных областей в сельскохозяйственные регионы Фурцеву избрали секретарем Кореневского райкома комсомола Центрально-Черноземной области. По местной краеведческой легенде, в августе 1931 года в селе Коренево молодая Екатерина Фурцева вышла замуж за местного парня, плотника. Брак продлился всего три месяца и был расторгнут в ноябре. Странным образом, «обнаружившие» соответствующие документы краеведы не стали раскрывать имени первого мужа «Екатерины ІІІ». Подобная щепетильность ставит под сомнение «открытие» о первом браке Екатерины Алексеевны.
Из Центрального Черноземья Фурцеву направили в Крым, где она занимала ответственные посты секретаря горкома ВЛКСМ Феодосии (1931–1932), а затем и заведующей отделом Крымского обкома комсомола (1932–1933). В Феодосии Фурцева познакомилась с лётчиком Петром Ивановичем Битковым. Рассказывали (право верить или не верить оставляем на усмотрение читателя), что «высокий и стройный красавец нравился многим, но не Фурцевой — уже в юности больше всего ее интересовала карьера. Не случись того вечера в гостях у подруги, возможно, они бы так и не обратили друг на друга внимания. Но приятельница Кати Нюра позвала друзей отпраздновать очередную годовщину Октября, Пётр принес гитару, начал петь песни… А вскоре все заметили — он при этом смотрит лишь на одну девушку в компании, и та тоже не сводит с парня глаз»[12]. Фурцеву и Биткова связал гражданский брак, как это было распространено в те годы.
В 1933–1935 годах Екатерина Алексеевна училась на Высших академических курсах Гражданского воздушного флота в Ленинграде. Ленинградский этап восхождения не был продолжительным, иначе вряд ли ей удалось бы продвинуться наверх в конце сороковых — начале пятидесятых годов. Хозяин недолюбливал «колыбель революции» еще со времен Гражданской.
После окончания курсов, в 1935–1936 годах, случилось некоторое понижение Фурцевой в статусе. Ее назначили помощником по комсомолу начальника политотдела Саратовского авиационного техникума. Однако за кратковременным спадом последовал стремительный взлет. В 1936 году Екатерина Алексеевна стала инструктором Отдела студенческой молодежи ЦК ВЛКСМ. Задержись она на этой должности подольше, и она могла бы пополнить ряды репрессированных комсомольских руководителей. Однако, к счастью, Родина требовала от руководителей неуклонного повышения образовательного уровня, и в 1937–1941 годах Фурцева вновь на студенческой скамье, в Институте тонкой химической технологии имени М. В. Ломоносова. Здесь ее избирают секретарем парторганизации.
В 1941–1942 годах Фурцева была секретарем Куйбышевского горкома ВКП(б), участвовала в эвакуации столицы, накопила серьезный опыт организаторской работы.
С началом Великой Отечественной войны гражданский муж Екатерины Алексеевны Пётр Битков отправился на фронт, а через два месяца после его отъезда Екатерина Алексеевна выяснила, что беременна. Она написала супругу, но ответа не получила, что не могло ее не насторожить. Дочь Светлана появилась на свет в Куйбышеве 10 мая 1942 года. Видимо, непростое в тот момент решение — рожать — Екатерина Фурцева приняла не без участия матери. Матрёна Николаевна взяла на себя решение всех вопросов, связанных с воспитанием внучки. Екатерине Алексеевне не особо везло с мужьями, но мама была ее надежей и опорой на протяжении всей жизни.
Через несколько месяцев к Екатерине Алексеевне явился Битков — с известием, что уходит к другой. «Правильную» спутницу жизни, не озабоченную карьерой, он нашел себе на фронте. Впрочем, отношения с бывшей женой и дочерью Битков поддерживал до самого конца, приезжал познакомиться с внучкой.
Этот удар (мы можем только гадать, насколько болезненным он был) настиг Фурцеву уже в столице. Ее перевели сюда секретарем по кадрам Фрунзенского РК ВКП(б).
С повышениями на комсомольской, а затем и на партийной работе серьезно улучшилось материальное положение Фурцевой. В Москве Екатерине Алексеевне и ее семье вручили ордер на двухкомнатную квартиру в центре города. Правда, в 1944 году, как это сплошь и рядом случалось в годы Великой Отечественной, из эвакуации вернулись законные жильцы. Фурцева приложила все силы, чтобы жилье осталось за ней: «бывших» вызвали в райком партии и уговорили переехать в другую квартиру[13].
Л. М. Млечин справедливо заметил, что Фурцева вернулась из Куйбышева в Москву, когда опасность для столицы СССР «уже миновала», однако связал назначение Екатерины Алексеевны на пост секретаря московского райкома с тем, что «струсивших, плохо проявивших себя» во время октябрьской истерии 1941 года партийных работников «убирали с видных должностей»[14]. Следует все же подчеркнуть, что основной причиной серьезной ротации руководящих партийных и комсомольских работников в годы Великой Отечественной стала их массовая отправка на фронт, а вовсе не дезертирство (хотя случаев трусости и было немало, их процент ничтожен).
Один из товарищей Екатерины Алексеевны по работе во Фрунзенском райкоме столицы вспоминал, что Катю Фурцеву «не любили», да и она никого особо не жаловала, «боялась, угождала только вышестоящим». Правда, была «недюжинным оратором»[15] и организатором. Подобные свидетельства — источник, конечно, крайне субъективный: сотрудники партаппарата жили и работали по принципу «человек человеку волк», что отразилось и в их мемуарах. Район же действительно числился в ряду передовых. А главное, здесь было сосредоточено множество научных и культурных организаций, с которыми Фурцева постоянно взаимодействовала.
Условия для того, чтобы повышать свой культурный уровень, сложились самые благоприятные. В те годы из всех граммофонов доносилась классическая музыка. Сталин был искренним ценителем оперы и неуклонно заставлял ценить ее граждан страны. Патефонные пластинки с итальянскими и русскими оперными ариями, народными песнями, с записями хора имени Пятницкого заказывали не только в Советском Союзе, но и за границей.
Екатерина Алексеевна с удовольствием вспоминала в 1966 году циклы концертов, которые в сороковых годах давали корифеи Большого театра, и рассказывала, как в молодые годы «бегала на Нежданову» — в Большой зал Московской консерватории, в Концертный зал имени П. И. Чайковского на концерты современных русских романсов[16].
Особенно символично, что Фурцева персонально назвала именно Антонину Васильевну Нежданову, которая неустанно работала над повышением своего профессионального уровня. Надежда Казанцева, еще одна великая певица, колоратурное сопрано, и, кроме того, личный друг Екатерины Фурцевой, посетовала в позднесоветский период (1976), что ей все реже удается встретить обладателей колоратурной техники. И привела признание самой Неждановой: та «…не обладала природной трелью и долго билась над ее выработкой, уже будучи солисткой Большого театра. Решение неотвязно мучившей ее проблемы пришло внезапно, когда певица была на отдыхе и там нашла позицию для формирования трели. Всё величие искусства Неждановой помимо ее исключительной природной одаренности заключалось в неустанном труде и огромной требовательности к себе»