На Москве-реке и внутренних водоемах решили организовать 13 спасательных станций, 70 спасательных постов на катерах и лодках, 90 спасательных постов хозяйственных и физкультурных организаций, две маневренные группы водолазов-спасателей на автомашинах[224].
Вопросы организации фестиваля рассматривались и на последующих заседаниях Бюро МГК КПСС под председательством Фурцевой. Особое внимание уделялось организации работы комбината общественного питания Центрального стадиона имени В. И. Ленина и столовых при гостиницах, в которых предполагалось размещение участников фестиваля. Очередной нагоняй за плохую работу получили 8 июня Фрунзенский и Щербаковский райкомы партии[225].
«Надрания», как говаривал Владимир Ильич, дали свои плоды. На Бюро МГК под председательством Фурцевой 20 июля заслушали и обсудили доклад Исполкома Моссовета о готовности столичных организаций к проведению фестиваля. В обсуждении принял участие первый секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Шелепин, резюмировала услышанное Екатерина Алексеевна. Были приняты к сведению заверения в том, что все основные работы по благоустройству, оформлению площадей и магистралей, обслуживанию участников фестиваля и обеспечению общественного порядка будут закончены к 26 июля[226], то есть за два дня до торжественного открытия.
Торжественное открытие VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов за мир и дружбу состоялось 28 июля. Праздник вылился в «яркую и волнующую демонстрацию горячего стремления молодежи всего мира укреплять дружбу, активно бороться за мир»[227]. Из информации Советского подготовительного комитета при ЦК ВЛКСМ, направленной для сведения секретарем ЦК ВЛКСМ Владимиром Ивановичем Залужным секретарю МГК КПСС Ивану Тихоновичу Марченко, следует, что праздник произвел исключительно сильное впечатление на зарубежных гостей, причем процесс «таяния льда»[228] у тех иностранных участников, которые вначале прибыли в Советский Союз настороженными, сдержанными, а то и просто недоверчивыми, был значительно ускорен.
Точно в намеченный срок, 28 июля, в 11 часов 45 минут, от главного входа Всесоюзной сельскохозяйственной выставки началось торжественное шествие участников фестиваля. В празднично разукрашенных автомашинах, одна за другой по направлению к Лужникам в алфавитном порядке следовали делегации Австралии, Австрии, Албании, Бразилии, Бельгии, Гваделупы, Индонезии, Италии и других стран. Приветствовать посланников мира вышли 3 миллиона москвичей.
Церемония открытия состоялась на Центральном стадионе имени В. И. Ленина[229]. В официальной советской прессе на следующий день сообщалось, что прибытие участников «запоздало на час по вине… москвичей, их энтузиазма, с которым они» приветствовали гостей во время их автомобильного шествия по городу. Автобусам с гостями с трудом удалось пробить «себе путь через людское море»[230].
Отклонение от плана, ставшее следствием традиционного московского гостеприимства, дополнительно подогретого интересом к экзотике, более подробно описано в других источниках — мемуарных и фотографических. Сюжет важен для настоящей книги, поскольку без Фурцевой праздник вполне мог обернуться трагедией.
Приём, оказанный москвичами, произвел на иностранных гостей поистине ошеломляющее впечатление, особенно на тех, кто был негативно настроен в отношении Советского Союза.
С первых же минут появления зарубежных гостей на улицах Москвы воцарилась исключительно сердечная и дружественно праздничная атмосфера. Тысячи и тысячи москвичей проявляли различные знаки внимания к иностранным участникам фестиваля, которые до глубины души растрогали их. Многие делегаты, особенно из колониальных и зависимых стран, плакали от радости и восторга признательности советским людям. Они заявляли, что такой народ и такая обстановка, какую они встретили в Советском Союзе, может быть только в стране, где есть подлинная свобода и где хозяином страны выступает сам народ. Именно так и сказал руководитель делегации Камбоджи. Руководитель делегации молодёжи Судана заметил, что подобная встреча может быть лишь в стране великой и свободной. Три делегата из Федеративной Республики Германии заявили: «Если дома рассказать все то, что мы сегодня видели в Москве, нам никто не поверит. Нас могут выручить и подтвердить наши рассказы те фотоснимки, которые мы сделали на улицах Москвы»[231].
Торжественное открытие VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов. 28 июля 1957 г. [ЦГА Москвы]
На старых советских фотографиях, сделанных в 1957 году, видно, что праздничная колонна состояла не только из одних автобусов: их не хватило, а потому участников фестиваля везли и в открытых кузовах грузовиков. «С грузовиками при подготовке фестиваля вышла типичная для раннего послесталинского периода незадача, — рассказывал Сергей Никитович Хрущёв. — Все они, колхозные и работавшие в промышленности, числились в мобилизационном резерве армии. В любой момент грузовой транспорт могли призвать на военную службу, а потому красили машины в защитный зеленый цвет. Организаторы фестиваля сочли такое цветовое однообразие не очень подходящим, попросили раскрасить грузовики в веселые тона. Не тут-то было. Зеленая краска предписывалась утвержденной правительством директивой Генштаба, и только он мог ее изменить»[232].
Организаторы фестиваля (судя по всему, Александр Николаевич Шелепин и его товарищи по руководству комсомолом) обратились с письмом к начальнику Генштаба Маршалу Советского Союза Василию Даниловичу Соколовскому. Тот задал вопрос: «Кто и за чей счет после фестиваля перекрасит „транспортные средства“ в нормальный зеленый цвет?»[233]
Не получив чёткого ответа, маршал разрешения не дал. Тогда, по свидетельству Сергея Хрущёва, «руководители комсомола обратились к Хрущеву, иной управы на военных в стране не было. Вопрос решился одномоментно и не на время фестиваля, а навсегда. Эра зеленых, постоянно готовых к бою грузовиков закончилась. После 1957 года цвета окраски грузовиков больше не диктовались мобилизационным предписанием»[234].
Грузовики раскрасили в яркие цвета эмблемы фестиваля — ромашки с желтым, коричневым, зеленым, голубым и оранжевым лепестками. Скамейки смастерили из свежеструганных досок — жесткие сидения демонстрировали демократичность царившей на фестивале обстановки.
В 11 часов утра, за час до назначенного торжественного открытия в Лужниках, фестивальная колонна еще не вышла на Садовое. Московская милиция в сложившейся ситуации оказалась бессильна. И в дело вмешалась лично Екатерина Алексеевна Фурцева.
Первый секретарь столичного горкома партии приехала в штаб фестиваля, располагавшийся на Зубовской площади, и попросила молодого тогда сотрудника фестивальной дирекции, а в будущем — маститого театрального критика Бориса Михайловича Поюровского объявить через репродукторы, висевшие на каждом столбе, что открытие задерживается. Фурцева лично продиктовала Поюровскому текст сообщения: «Москва ждала дорогих гостей, всему миру известно наше гостеприимство, но открытие задерживается, так как на улицы вышли все москвичи от мала до велика. И мы счастливы и рады, что так случилось»[235].
Гостеприимство гостеприимством, а политика — политикой. В отчете ЦК ВЛКСМ об итогах фестиваля, составленном 26 августа, приехавшие разделялись на искренних друзей СССР (значительная часть приехавших), честных юношей и девушек, сбитых с толку реакционной пропагандой и представлявших себе советскую действительность в совершенно искаженном виде (таких было большинство), и откровенно враждебных Советскому Союзу зарубежных участников (меньшинство), прибегавших к провокациям, шантажу, запугиванию, распространению антисоветской литературы и пытавшихся вести антисоветскую пропаганду среди населения столицы. Особую активность развернули приехавшие из Израиля сионисты, с одной стороны, и сторонники создания единого арабского государства — с другой. Следует заметить, что с первыми проблем было больше. Их руководители Моше Нецер и Моше Чижик в беседе с советскими гражданами-евреями прямо признались:
— Мы приехали в Москву, чтобы возродить еврейский дух, сказать советским евреям, что они угнетены, что у них нет культуры, письменности, литературы и что социализм не в состоянии разрешить еврейский вопрос. Единственный, в связи с этим, путь евреев — это любыми средствами выбраться в Израиль[236].
Так что расслабиться Фурцева со товарищи не могли вплоть до отправки делегатов по домам. МГК ВЛКСМ 29 июля докладывал Екатерине Алексеевне о том, что столичная молодежь встретилась с делегатами фестиваля в 88 клубах и дворцах культуры. Вопреки ожиданиям, хорошо прошли встречи даже с такими делегациями, как делегации Англии, Израиля и США. По имевшимся сведениям, англичане во время встречи собирались организовать показ рок-н-ролла, однако отказались от этого, почувствовав, как к этому танцу наша относилась советская молодежь. В конце встречи некоторые делегаты-англичане заявили, что у них этот танец пользуется успехом лишь у самой развращенной части молодежи. Группа делегатов предупредила, что среди англичан «есть нехорошие люди, на которых следует обратить внимание»[237].
Отдельные иностранцы пытались сделать деньги на производстве провокационных фотоснимков. В самом начале августа две англичанки предложили сторожу временной столовой сфотографироваться, а когда тот согласился, одна из англичанок дала ему в руку обгрызенную краюху хлеба и предложила откусить. Старик с возмущением пресек эту провокацию: