— Я считаю так, что Президиум и ЦК можно выбирать также — взять, к примеру, одну треть, но это не арифметическое правило, возьмите 20 процентов, возьмите половину.
Стенограмма не может передать реакции аудитории. Возможно, повисла гнетущая тишина. Тут уж товарищи по Президиуму ЦК не на шутку испугались «дорогого Никиты Сергеевича». Полагаю, что соратники именно в этот момент всерьез призадумались над вопросом: а нужен ли им самим Хрущев в качестве лидера партии? Так или иначе, «позондировав почву», Никита Сергеевич, с его пока еще не притупившимся политическим чутьем, убедился, что зашел слишком далеко. И сделал три шага назад:
— Я просто высказываю свою мысль. Сейчас никаких решений не принимаем. Я хочу провентилировать это…
Хрущев сделал вид, что речь шла лишь о том, чтобы не вернулись памятные всем времена «культа личности».
— Товарищи, я сейчас читаю много писем, с рабочими разговаривал. Они говорят, что если бы Сталин умер на 10 лет раньше, как бы наша страна сейчас вздохнула, — сказал Хрущев, который, похоже, не сделал в уме простой арифметический просчет и не понял, что в случае смерти Сталина в 1943 году мы бы в принципе еще могли проиграть Великую Отечественную войну.
— Никто из нас не мог поднять голоса, нас бы смели, — справедливо заметил Никита Сергеевич и пояснил: — Когда [Сталин] на XIX съезде сказал: «Я хочу уйти», [а] сам в это время смотрит, и если бы кто сказал «правильно», он бы его арестовал. Это был произвол. Мы должны себя обезопасить. Произвол может повториться. Мы должны предусмотреть Программой, Уставом и практикой, чтобы это было исключено[287].
Парадоксально, но факт: члены Президиума настолько не доверяли друг другу, что высказались за предложение Хрущева. Причем его поддержали как представители младшего поколения (Аристов), так и среднего (Суслов) и даже старшего (Микоян).
Фурцева перевела обсуждение в другую плоскость:
— Правильные предложения Никиты Сергеевича, смысл [в них] большой — [ставятся серьезные] экономические задачи. [Следует] сделать упор на электрификацию[288].
Фурцева высоко оценила верность Никиты Сергеевича «заветам Ильича», истинный смысл которых в тогдашнем товариществе партийных вождей понимали разве что Анастас Иванович Микоян и Климент Ефремович Ворошилов (и то не факт). И — перевела обсуждение в другую плоскость.
— Я считаю, что сейчас обсуждается очень хорошее предложение Никиты Сергеевича, и вот почему. Первое ваше положение касается ленинских задач: Советская власть плюс электрификация есть коммунизм, — заявила Фурцева и, снова обращаясь персонально к Хрущеву, добавила: — Вы правы, что надо на какой-то другой стадии это рассматривать. Если Советская власть останется на той же стадии, что же: она в процессе оформления, формирования? Прошел этап, и наступил новый, когда мы можем делать новые обобщения и ставить новые задачи[289].
— Надо говорить [о том, что Советская] власть утвердила себя, — подчеркнула Фурцева. В этом ее одобрил Хрущев:
— [Советская власть — это] уже завоеванное, уже созданное.
— Это имеет очень большой смысл, — верноподданнически подхватила Екатерина Алексеевна. — Политически это очень важно не только для наших идеологических кадров.
После незначительного препирательства с Сусловым, который со сладострастием талмудиста настаивал на точности ленинских цитат, Фурцева перешла к экономическим планам, которым, как мы знаем, не суждено было сбыться.
— Очень хорошо [в проекте говорится] об экономической программе, перспективный план на 15–20 лет — широко можно раскрыть достижения[290].
На открытии 4-й Всесоюзной фотовыставки «Семилетки в действии». Выступает главный редактор газеты «Правда» Н. А. Сатюков. В центре — Е. А. Фурцева. 1963 г. [ЦГА Москвы]
После этого Екатерина Алексеевна поддержала хрущевские предложения по кадрам — правда, не упомянув ни единым словом о ротации высшего руководства и центральных органов КПСС.
Уже обретя определенный опыт идеологической борьбы на международной арене, Фурцева предупреждала:
— Какой произведет резонанс на все международное движение, трудно сейчас представить. Сейчас вражеская пропаганда использует эту нашу сторону, они говорят [только плохое] о нашей демократизации.
— Мы вынуждены доказать, что у нас действительно демократизация, — заявила Екатерина Алексеевна, словно бы и впрямь верившая в то, что «вражеской пропаганде» можно что-то доказать.
— Наша экономика находится в некотором противоречии с формой демократического управления… И если будет сменность, будут новые силы прибывать в партию, в советское строительство. Это величайшее дело. И если через год будет эта Программа, этот документ, то это еще раз подтвердит нашу силу. Трудно даже представить себе, как это будет воспринято в нашем народе. Это создаст еще большую уверенность[291].
Фурцева едва ли подозревала, насколько сильно хрущевская «демократизация» скажется на ней самой.
Хрущев, «итожа» выступления товарищей по Президиуму ЦК, предложил образовать Комиссию ЦК по подготовке проекта Программы КПСС. В ее состав помимо самого Никиты Сергеевича вошли Михаил Суслов, Екатерина Фурцева, Отто Куусинен, Николай Игнатов, Петр Поспелов, Борис Пономарев, главный редактор газеты «Правда» Павел Сатюков и Леонид Ильичев[292].
Глава 2. В Индии вместе с Климентом Ворошиловым и Фролом Козловым
Разумеется, Екатерине Фурцевой вначале как члену Президиума ЦК КПСС, а затем как члену ЦК и министру культуры СССР приходилось входить во многие делегации нашей страны. Однако есть одна поездка, которая не может не составить отдельную главу научно-популярного издания о Екатерине Алексеевне. Во-первых, потому, что во время этой поездки было однозначно предрешено перемещение Фурцевой на Министерство культуры СССР, во-вторых, вследствие того, что об этой поездке рассказывает изумительный источник — воспоминания личного переводчика Хрущева, а затем Брежнева и всех последующих генсеков Виктора Михайловича Суходрева[293].
С 20 января по 6 февраля 1960 года с визитом доброй воли в Индию по приглашению борца за независимость этой страны, ее первого президента (1950–1962) Раджендра Прасада и индийского правительства отправились члены Президиума ЦК КПСС Климент Ворошилов, Фрол Козлов и Екатерина Фурцева. Делегацию сопровождали замминистра иностранных дел СССР В. В. Кузнецов, посол Индии в СССР И. А. Бенедиктов, министр культуры Таджикской ССР И. А. Имамов, заведующий отделом Юго-Восточной Азии МИД СССР В. И. Лихачев, заместитель заведующего отделом печати МИД СССР В. И. Авилов, полковник В. Я. Чекалов[294], переводчик Хрущева В. М. Суходрев. Поездка эта стала едва ли не уникальной в истории советской дипломатии: в ней не было единоличного руководителя делегации — по партийной табели о рангах в Индию и Непал отправились три «действительных тайных советника первого класса» — члены Президиума ЦК КПСС.
Перед отлетом в Индию. Слева направо: Е. А. Фурцева, К. Е. Ворошилов («глава» делегации), Ф. Р. Козлов. 1960 г. [ЦГА Москвы]
В 1950-х годах наши отношения с Индией достигли весьма высокого уровня. В СССР приезжал Джавахарлал Неру в сопровождении дочери Индиры Ганди — будущего премьер-министра страны. В 1955 году Индию посетили Никита Хрущев с Николаем Булганиным. С тех пор между странами установились твердые партнерские взаимоотношения — и в экономической, и в военной сферах. Это было время расцвета лозунга «Хинди, руси — бхай-бхай!» («Индийцы и русские — братья!»).
В определенный момент выяснилось, что количественный перевес в обмене визитами на высшем уровне оказался явно не на нашей стороне: индийские премьер-министр или президент приезжали к нам чаще, чем советские лидеры этого уровня ездили к ним. Индийцы стали все более настойчиво просить, чтобы для демонстрации по-настоящему равноправных отношений Индию все-таки посетил глава Советского Союза. Коим, вопреки более чем солидному возрасту и здравому смыслу, все еще оставался председатель Президиума Верховного Совета СССР Климент Ефремович Ворошилов[295].
Многолетний помощник Климента Ефремовича Ворошилова Василий Акшинский писал в книге о шефе: Верховный Совет СССР всемерно содействовал укреплению дружеских отношений нашего государства с развивающимися странами, усилению помощи им в борьбе за национальную и экономическую независимость, «против происков международной реакции». К этому были направлены договоры и соглашения: об экономическом и техническом сотрудничестве — с Индонезией, о культурном сотрудничестве, судоходстве — с Египтом, о дружбе — с Йеменской Арабской Республикой, о культурном, научном и техническом сотрудничестве — с Индией.
Ворошилов совершал многочисленные поездки в зарубежные страны. Он побывал в Афганистане, Бельгии, Болгарии, Венгрии, Вьетнаме, ГДР, Индии, Индонезии, Китае, Монголии, Непале, Польше, Румынии, Турции, Финляндии, Чехословакии. Как правило, встречался он не только с официальными лицами, но и с народными массами.
Василий Степанович не покривил душой. Действительно, в первых поездках Ворошилов добивался ощутимых успехов — к примеру, умудрился обаять финнов, традиционно настроенных против России. Однако ко времени последних официальных визитов Климент Ефремович превратился в старика, не особо дружившего с окружающей действительностью, а потому могущего нанести (и наносившего) ущерб репутации Страны Советов[296]