В нашей стране, в которой «жалует царь, да не жалует псарь», хамское поведение планктона, или, по Шекспиру, «насмешка недостойных над достойным», воспринимается особенно болезненно. В подобных случаях прилично ведут себя буквально единицы. Среди них оказались лично преданные Фурцевой помощницы. Конъюнктурный характер «оттепели» (или, по меткому выражению Евгения Юрьевича Спицына, хрущевской «слякоти»), все более напоминавшей времена «культа личности», выработавшаяся за время сталинского правления привычка к тому, что после политического убиения очередной соратник утягивает на собой на тот свет и ближайшее окружение, банальные рассуждения о потере цековских проднаборов и других, вполне материальных благ заставляли Татьяну Николаевну Саватееву, Любовь Пантелеймоновну [Миргородскую][365] и других сотрудниц испытать не самые приятные часы своей жизни вместе с Екатериной Алексеевной.
По всей видимости, обратиться к маме Екатерине Фурцевой не позволяла гордость, а Надежды Казанцевой рядом не оказалось. Дочери Екатерина Алексеевна, по понятной причине, исповедоваться не стала, а поддержка мужа, который в данном случае сделал всё, что было в его силах (повторимся, для того, кто заботится о карьере, демонстративная неявка на заседание съезда КПСС — почти гражданский подвиг), всё же оказалась недостаточной.
Выдерживают подобный прессинг далеко не все. Кто-то начинает злоупотреблять алкогольными напитками (Алексей Рыков), кто-то уходит в науку (Лев Каменев, Николай Вознесенский) или религию (Георгий Маленков), кто-то продолжает как ни в чем не бывало бомбардировать вчерашних товарищей по Президиуму ЦК своими записками (Вячеслав Молотов), вызывая откровенное раздражение тех, удержался наверху, кто-то надиктовывает необъятные, как и его собственная жизнь, мемуары (Лазарь Каганович). А кто-то, как героиня нашей книги, впадает в депрессию. Фурцева решила, что для нее всё кончено. Хуже того, Екатерина Алексеевна не подумала ни о маме, ни о дочери.
— Она дорожила человеческими отношениями и не могла пережить предательство[366], — констатировала впоследствии Нами Микоян.
Предшествовал попытке суицида пренеприятный эпизод. Утром 1 ноября 1961 года Екатерина Алексеевна сидела в своем кабинете вместе с кинодеятелями. Во время заседания молча, никого ни о чем не спросив, в кабинет вошел человек в полувоенном френче, отключил внутренний телефон связи и «правительственную вертушку», взял оба телефонных аппарата и вышел. Это хамство стало для Фурцевой последней каплей.
Она, которая в рекордно короткий, поистине сталинский, срок прошла путь от рядовой рабочей до члена Президиума ЦК и секретаря ЦК КПСС, искренне подумала, что жизнь ее закончилась. Действуя в конкретной обстановке, исходя из собственного опыта, человек всегда понимает, что он что-то потерял. И крайне редко способен, подавленный отрицательными эмоциями, понять, что какие-то новые дороги могут для него открыться. Оставшись в ЦК «рядовым» членом и сохранив из двух своих постов наименее, как это всем, и ей в том числе, казалось значимый — министра культуры, Фурцева не знала, что почти пятнадцатилетний период ее министерства навсегда впишет ее имя не только в «гендерную» историю СССР, но и в историю мировой культуры. Впишет золотыми буквами. И сложно не заметить, что не было бы множества ярких событий в истории мирового и отечественного театра, мирового и отечественного кинематографа, советского музейного дела, когда бы попытку самоубийства не обнаружили вовремя домочадцы Екатерины Алексеевны.
Во второй половине дня Фурцева приехала на дачу. Как установили и доложили не кому-нибудь, а Александру Николаевичу Шелепину (это к вопросу об информаторах в столичных и подмосковных партийных органах) врачи Лечебного сектора МГК КПСС Соколов и Антонова, Екатерина Алексеевна в спальне вскрыла себе бритвой вены на обеих руках в локтевых сгибах и у кистей. Первой это заметила её дочь Светлана, которая быстро наложила жгуты и вызвала врачей. Те обнаружили Екатерину Алексеевну в полубессознательном состоянии и оказали своевременную медицинскую помощь.
Когда об этом донесли в «компетентные органы», к Фурцевой срочно направили врачей 4-го Главного управления Министерства здравоохранения СССР, которое фактически подчинялось отнюдь не министерству, поскольку речь шла об особо дорогих во всех смыслах этого слова деятелях «партии и правительства». На дачу к Екатерине Алексеевне приехали её лечащий врач терапевт Борисова и хирург Молодчик. Однако Фирюбин не пустил врачей к супруге, прямо заявив:
— Если вы не хотите её травмировать, нанести ей вред и вызвать нервное потрясение, то уезжайте.
Здесь сложно удержаться от комментария, что со времен операции над Михаилом Васильевичем Фрунзе партийные функционеры подчас предпочитали советским эскулапам упование «на волю „Божью“», как не без горькой иронии написал когда-то в письме одному товарищу Климент Ефремович Ворошилов.
После заявления Николая Павловича Фирюбина сотрудники легендарной «Четверки», у которых еще свежи были в памяти дела «врачей-убийц», сочли за лучшее ретироваться. Позднее на дачу к Фурцевой выехал лично начальник 4-го Главного управления Минздрава СССР профессор Александр Михайлович Марков, который настоял на осмотре Фурцевой. В результате осмотра Екатерины Алексеевны он, как доложил наверх Александр Шелепин, «полностью подтвердил факт вскрытия ею вен». Очевидно, это было нужно именно для составления последующей записки КГБ при Совмине СССР в ЦК КПСС. Общее состояние здоровья Екатерины Фурцевой Александр Марков признал удовлетворительным, констатировав, что опасности для жизни нет. По заявлению врача Антоновой, Николай Фирюбин и Светлана Фурцева умоляли её сделать всё, чтобы никто не узнал о случившемся. Однако с учетом того, что Фирюбин ранее не пустил врачей к супруге, как-то в это не верится. Как сказала бы в этом месте Майя Плисецкая, «солью посыпала» товарищ Антонова.
Конечно, Александр Шелепин не преминул доложить Никите Хрущеву, что Николай Фирюбин в разговоре с ним «вёл себя неискренне, нахально лицемерил, категорически отрицал факт вскрытия Фурцевой вен с тем, чтобы скрыть этот возмутительный, малодушный, недостойный звания члена партии поступок от ЦК КПСС»[367].
Если в Древнем Риме самоубийство снимало все вопросы, то в Советском Союзе со времен Сталина сознательный уход из жизни приравнивался к уходу от ответственности. После того как в 1932 году на себя наложила руки супруга вождя народов Надежда Аллилуева, Сталин за пределами узкого круга по этому поводу никак не высказывался (официально говорилось о смерти по естественным причинам), а его отказ от присутствия на похоронах можно было списать на нервное перенапряжение. Однако Хозяин четко дал понять свое отношение к суициду после самоубийства московского партийного функционера Вениамина Яковлевича Фурера (1936). Хрущев сперва пожалел Фурера, но, получив нагоняй от Сталина, называл его позднее, в разгар террора, не иначе как троцкистом и бандитом. Семью Вениамина Яковлевича от репрессий самоубийство не спасло. Напротив, его супруга, известная балерина Галина Александровна Лерхе, была арестована и отсидела пять лет. По выходе из заключения она жила в Томске. Ее жизнь — и настоящая, и сценическая (если такое уточнение после выхода романа Сомерсета Моэма «Театр» вполне уместно) — была загублена. Хрущев унаследовал от Хозяина стойкое неприятие самоубийства как формы протеста и попытки ухода от ответственности.
Решив сурово покарать Фурцеву со товарищи, в первых числах ноября 1961 года Михаил Суслов, Фрол Козлов и Шараф Рашидов подготовили и передали Никите Хрущеву проект постановления о выводе Екатерины Фурцевой и Нурутдина Мухитдинова из состава Центрального комитета КПСС опросным путем[368]. То есть со скандалом. (Мирным вариантом было бы невключение в очередной список кандидатур на съезде, «военным» — выведение из состава ЦК на Пленуме со всеми вытекающими…)
Однако руководящее ядро ЦК «поправили» товарищи с мест. Никита Хрущев, по-ленински «позондировав почву», убедился: многие цекисты, и прежде всего из среднеазиатских республик, не одобрят репрессивных мер. Первый секретарь ЦК КПСС выступить против большинства «рядовых» цекистов не решился и попросту не дал делу хода. Пока. 14 ноября 1961 года Екатерина Фурцева вышла на работу[369], ее сразу же вызвали в Центральный комитет КПСС. Михаил Суслов сообщил ей о временном отстранении от работы в Министерстве культуры СССР, а фрол Козлов затребовал письменных объяснений. Екатерина Алексеевна составила записку в ЦК, в которой отметила, что в последнее время ее мучили головные боли, бессонница и боли в области сердца. Буквально за несколько дней до съезда во время работы у Фурцевой, по ее словам, был тяжелейший приступ — спазм сосудов головного мозга, в течение которого она около четырех часов лежала без сознания. Этот факт зафиксировали в истории болезни больницы МГК КПСС присутствующие при этом врачи К. В. Антонова (та самая, которую Фирюбин не пустил к супруге), Г. А. Будагосская и медсестра В. А. Яновская).
Во время работы верховного органа КПСС Екатерина Алексеевна, по ее словам, также чувствовала себя плохо, очень волновалась «за выступление на съезде». На месте Фурцевой, наверное, любой нормальный человек почувствовал бы себя плохо. И Хрущев прекрасно понимал, что волновалась Екатерина Алексеевна отнюдь не из-за своего выступления на заседании верховного органа КПСС.
Екатерина Фурцева указала, что она даже обратилась к Фролу Козлову и Михаилу Суслову с просьбой дать ей возможность выступить скорее. В день окончания съезда после пленума ЦК, 31 октября, Фурцева почувствовала себя очень плохо: беспокоили боли в сердцеи головная боль.