— В деятельности Никиты Сергеевича Хрущева было два периода, — констатировала Фурцева. — Первый период, который отмечается как прогрессивный, и второй период, когда руководство партии и правительства было сосредоточено в одних руках. Был нарушен принцип коллективности руководства, когда [Хрущев] перестал считаться с мнением членов Президиума ЦК и кандидатов в члены Президиума. Он стал единолично проводить свою линию, свои предложения — это не могло не вызвать ошибок и серьезных последствий[404].
Надо сказать, что именно с хрущевской эпохи в сленге партаппаратчиков появилось чудесное выражение: «Это может поссорить нас с интеллигенцией». С одной стороны, данным лозунгом можно было воспользоваться для защиты очередной крамолы в литературе и на сцене. С другой — как говорится в Писании, «И судите о них по делам их». Главный режиссер «Современника» Олег Ефремов приехал с одного кремлевского совещания потрясенный. Он увидел спектакль, лично данный царем Никитой Сергеевичем. Окруженный «ильичевыми», он выискивал в зале очередную молодую жертву, которую вначале запугивал до смерти, а когда жаждавшие крови товарищи уже готовились разорвать объект высочайшего внимания, вдруг протягивал руку «помощи» со словами: «Но если ты готов под общее знамя, то вот тебе моя рука!» Жертва в восторге хватала протянутую руку под очередные бурные аплодисменты участников этого действа[405].
Леонид Брежнев подобные спектакли не устраивал, однако положение в целом изменилось не особо сильно. Когда драматург Владимир Поляков пожаловался генсеку на нелепые придирки к руководимому им Театру миниатюр, Брежнев, хорошо к нему относившийся, ответил:
— Володя, логхики (именно так в «транскрипции» Брежнева. — С. В.) не ищи[406].
Царя Никиту свергли, а дело Сусловых жило и побеждало.
По справедливому замечанию сына Никиты Хрущева Сергея, должность министра культуры была в Совмине самой неблагодарной: занимавшее ее лицо никогда и никому не могло угодить, поскольку любой самый бездарный писатель, режиссер, актер считал себя если не гением, то уж по крайней мере на две головы выше своих коллег, а интеллект начальства мерил в зависимости от его согласия со своим, «единственно правильным», мнением[407].
Михаил Козаков столь же справедливо заметил, что в нашей стране трудное дело — ведать искусством и его жрецами. Посочувствуешь, поскольку в России на этом и Анатолий Васильевич Луначарский ногу сломит.
— А каково женщине на этом посту? Да еще хорошенькой женщине, ладно скроенной, блондинке в черном пиджачке в талию, с голубыми глазками и вздернутым носиком? Душечка! — писал Козаков[408].
И все же работа в Президиуме и Секретариате ЦК наложила неизгладимый отпечаток на порядок, заведенный Фурцевой в Министерстве культуры. Характерный эпизод из воспоминаний Плисецкой: когда Майя Михайловна без уведомления явилась в приемную Фурцевой, секретарь «Любовь Пантелеймоновна (Любовь Потелефоновна, как ее прозвали посетители) [Миргородская[409]] поморщилась:
— Что же вы, Майя Михайловна, без звонка»[410].
Приведенный фрагмент воспоминаний Майи Плисецкой сразу же вызывает в памяти цитату из полумемуариста-полуисследователя партийной номенклатуры Михаила Восленского: «Вы идете по чистому, словно вылизанному коридору здания ЦК КПСС. Новый, светлый паркет, светло-розовая солидная дорожка — такие только в ЦК и в Кремле. Маленькие тонконогие столики с сифонами газированной воды. На светлом дереве дверей — стандартные таблички под стеклом: напечатанные крупным шрифтом в типографии ЦК фамилии с инициалами, без указания должностей. Для членов Политбюро и для младшего референта таблички одинаковые — „внутрипартийная демократия“. Вы входите в кабинет. Письменный стол, слева от него — квадратный столик для телефонов, неподалеку — сейф; застекленные книжные полки; диван. […] У секретаря ЦК — большая приемная, где царит номенклатурный чин под названием „секретарь секретаря ЦК“»[411]. Данная традиция была заложена еще в 1917 году техническим секретарем Центрального комитета большевиков Клавдией Тимофеевной Новгородцевой — женой руководителя Секретариата ЦК Якова Михайловича Свердлова. В приемной Фурцевой царила Любовь Пантелеймоновна [Миргородская], непосредственно решавшая, кто достоин высочайшего приема, а кому в нем отказать. Не зря Григорий Зиновьев признал в 1923 году, что Ильич был тысячу раз прав: Секретариат ЦК решает всё!
Екатерина III принесла в Министерство культуры СССР «дух» Старой площади — Секретариата ЦК КПСС — со своими кадрами, порядком работы и традициями. Вместе с Фурцевой в Минкульт пришли ее секретари и помощницы из Секретариата ЦК. Важно понимать, что, в отличие от секретарей и помощников любого «рядового» министра СССР, «секретари секретарей» ЦК были ответственными партийными работниками, а отнюдь не вспомогательным аппаратом.
Отсюда и «Потелефоновна». Еще Владимир Ильич Ленин добивался, чтобы аппаратные работники ограждали руководящих деятелей «партии и правительства» от «вермишели», как тогда называли второстепенные и третьестепенные вопросы. Как правило, чисто рабочими отношения секретарей и членов ЦК с их сотрудниками не были. У Климента Ворошилова, в которого некогда, если верить Эдварду Радзинскому, была платонически влюблена Екатерина Алексеевна, за всю его многолетнюю партийную, государственную и военную карьеру сменилось всего-то четыре секретаря, последний из которых — Василий Акшинский, будучи «приставлен» к нему аппаратом ЦК, остался с Климентом Ефремовичем и на закате его жизненного пути, когда старый большевик, состоя в Президиуме Верховного Совета СССР, занимался исключительно диктовками первого тома (второй он, к несчастью или же к счастью для смертельно уставшего от работы с Ворошиловым Василия Семеновича, продиктовать так и не успел) своих бессмертных воспоминаний[412].
Екатерина Алексеевна Фурцева. Дружеский шарж И. И. Игина. 1960-е гг. [РГАЛИ]
Традиция «уходить» партаппаратчиков со Старой площади вместе с их шефами из Секретариата ЦК сложилась еще в далекие двадцатые годы. Однако если своим новым положением (фактически понижением с соответствующим сужением влияния и набора материальных благ) «секретари секретарей», как правило, тяготились, отзываясь о своих патронах весьма нелестно, то случай с нашей главной героиней — редкое исключение из правила.
У Фурцевой, не только политика, но и эффектной женщины, личные отношения с помощницами и секретаршами носили, естественно, значительно более яркий характер (вообще, по наблюдениям Людмилы Селянской, работавшей в Управлении театров Министерства культуры СССР, с мелкими исполнителями, и особенно с женщинами, Екатерина Алексеевна старалась вести себя корректно[413]). Одна из сотрудниц Фурцевой, упомянутая ранее Татьяна Николаевна Саватеева, много рассказывала впоследствии о Екатерине Алексеевне — и только хорошее. Она даже дочку назвала в честь Фурцевой Катей. Та позже рассказывала, что, когда на телевидении снимали программу «Старая квартира», Людмила Зыкина, выступавшая с воспоминаниями о Фурцевой, заметив в зале Татьяну Николаевну, сказала: «Здесь сидит женщина, исключительно преданная Екатерине Алексеевне, которая делала для нее чуть ли не больше, чем вся семья». Подошла к ней и обняла.
Перед уходом с работы Екатерина Алексеевна могла вспылить и много неприятного наговорить своим сотрудницам, однако, даже не доехав до дома, возвращалась с каким-нибудь «милым сувениром» и извинениями.
Личную преданность Татьяны Саватеевой ценил и Николай Павлович Фирюбин: после похорон супруги он передал Татьяне Николаевне особый пропуск на могилу Фурцевой.
Верная помощница женской интуицией чувствовала любое состояние Екатерины Алексеевны, умела предупреждать ее огорчения, заботилась о здоровье, в конце рабочего дня — о цветах в кабинете и прочих деталях, причем делала это незаметно, ненавязчиво. Вместе с начальницей она составляла план на следующий день, никогда не преступая границ своего положения. Фурцева всегда могла на нее положиться, зная, что рабочее расписание будет четким и ничто не забудется[414].
Интересный «штришок к портрету» аппаратчиц Екатерины Алексеевны, еще во времена их работы на Старой площади, содержится в воспоминаниях Владимира Этуша. После премьеры спектакля Государственного театра имени Евг. Вахтангова «Два веронца» (тогда Фурцева была еще секретарем ЦК КПСС и первым секретарем МГК КПСС), несмотря на зрительский и внутритеатральный успех, пресса оценила спектакль весьма негативно. Критики были вне себя от возмущения: вахтанговцы посмели замахнуться на Шекспира! Переписали его текст, да еще и дополнив интермедиями современного писателя. И это во времена, когда массовая культура находилась под запретом, комиксов в Советском Союзе не было никаких, кроме приключений пса Пифа из французской коммунистической газеты «Юманите», реклама была отнюдь не назойливой (и разве что митинговой). Спектакль находился на грани запрещения, вопреки неистовству публики. Однако Театру Вахтангова повезло. В числе тех, кто без оглядки рукоплескал театральному действу, оказалась, как написал сам Этуш, «незабвенная Екатерина Алексеевна Фурцева»[415]. Владимиру Абрамовичу сообщили, что к исполнителю роли Лаунса «хозяйка столицы» проявила особый интерес. Этуш решил этим воспользоваться. Они с молодой женой в это время жили в ужасающих условиях. Владимир Абрамович позвонил Екатерине Алексеевне. Секретарь спросила, по какому вопросу. Этуш ответил, что он бы предпочел сообщить о цели своего звонка лично. Получив отказ, Владимир Абрамович не сдался. Он был фронтовиком и привык удерживать безнадежные позиции. Через несколько телефонных бесед секретарь, которой нельзя было отказать в чувстве юмора, заявила: