и пониже, деловых работников наркомата […] — и проверять работу, докапываться до сути, школить, учить, пороть всурьез. Изучать людей, искать умелых работников»[462]. «Все приказы и постановления — грязные бумажки без этого», — разъяснял вождь. Фурцева применяла ленинские «заветы» весьма избирательно, но в отношении Тарасова — в полном объеме.
Серьезное внимание Министерство культуры СССР и его руководитель уделяли обеспечению кадрами союзных республик. В 1965 года коллегия министерства под председательством Фурцевой обсудила работу с кадрами на Украине, в Белоруссии, Молдавии, Узбекистане, Туркменистане, Таджикистане, Киргизии, Казахстане. Обсуждение показало, что на Украине, в Белоруссии и Молдавии на местах не уделяли должное внимание делу подготовки, переподготовки, подбора и воспитания кадров учреждений искусств. Екатерина Алексеевна выделила в своем докладе на партсобрании 1 ноября 1965 года два основных недостатка. Первый — текучесть кадров:
— Многие режиссеры, дирижеры, директора театров и концертных организаций чуть не каждый год кочуют.
Второй — слабый кадровый состав учреждений искусств:
— Некоторые коллективы укомплектованы творчески малоодаренными людьми (творческий труд превращается в службу, избегают ответственных ролей).
В Среднеазиатских республиках, а также в Казахстане остро ощущалась потребность в национальных творческих кадрах — режиссерах, дирижерах, балетмейстерах, хормейстерах. Екатерина Алексеевна наставляла товарищей по парторганизации союзного министерства:
— Надо помочь этим республикам также и в подготовке исполнительских кадров коренной национальности. […] Очень важно усилить работу по подготовке педагогических кадров, особенно для средних специальных учебных заведений и детских музыкальных школ. Необходимо повысить роль учебных заведений союзного подчинения как методических центров. В этом плане консерватория и художественные институты пока еще делают мало[463].
Следует заметить, что обеспечение союзных республик профессиональными кадрами было для фурцевской коллегии министерства серьезной проблемой на всем протяжении «правления» Екатерины Алексеевны. Однако более всего Фурцеву бесили руководящие кадры ее собственного министерства.
По свидетельству Людмилы Селянской, после выхода спектакля «Павшие и живые» Театра на Таганке в 1965 году Фурцева вызвала к себе руководство Управления театров, вышла из-за письменного стола, уперла руки в боки и хорошо поставленным голосом задала изумительный по своей толерантности вопрос, заставляющий усомниться в заявлении Олега Табакова о том, что национальность не имела для Екатерины Алексеевны никакого значения:
— Что же это у вас делается, товарищи? Одни жиды на сцене.
Павел Тарасов, в очередной раз почувствовав себя будто его допрашивали в НКВД, как водится, стушевался и не нашел ничего лучшего, нежели заявить в ответ:
— Не одни…
Фурцева устроила ему разнос, произнеся нечто из серии:
— Вас не для того сюда поставили, чтобы вы вели себя как мешок с дерьмом.
Наконец, удостоив взором Селянскую и ее коллегу, Екатерина Алексеевна с возмущением спросила:
— А вы, девушки, куда смотрите?
И тут же, не дожидаясь ответа, министр вернулась к Тарасову, уточнив свой вопрос:
— Есть у вас начальник?[464]
Надо сказать, что в Наркомпросе РСФСР и Минкульте СССР данная «болезнь» фактически была наследственной. Весной 1936 года заведующий Музейным сектором Наркомпроса Феликс Кон набросился на партсобрании на тогдашнего наркома Андрея Бубнова. Когда Кону предложили обосновать свои нападки, он прямо заявил:
— Я с большим уважением отношусь к т. Бубнову как к партийцу и как к человеку, который, не желея себя, работает часто до изнеможения. Но я считаю, что система его работы губит дело. В основу отношения с ближайшими сотрудниками нельзя, как это делает т. Бубнов, класть недоверие. А нарком без участия зав. Отделов и управлений является в какое-либо подведомственное учреждение проверять работу и часто, не зная даже директив, данных тем или иным заведующим, заочно разносит его. Этим он дискредитирует себя и дезавуирует руководителя, т. к. часто не знает дело[465].
В шестидесятые — начале семидесятых в Минкульте не нашлось ни одного сотрудника, который бы осмелился резануть всю правду-матку, глядя Екатерине Алексеевне в глаза. Это была не та эпоха и не те сотрудники. А вот стиль руководства был тот же самый.
К «Павшим и живым» Фурцева вернулась в докладе на партсобрании Министерства культуры СССР 1 ноября 1965 года:
— Критика нередко вносит много путаницы в оценку конкретных явлений искусства. В анализе пьес, спектаклей, музыкальных произведений часто допускаются неверные, субъективистские оценки. Пример: выступления Анастасьева и Фролова при обсуждении спектакля Любимова «Павшие и живые». Институт истории искусств пока не подготовил таких работ по искусству, которые могли бы помочь творческим работникам, теоретически ориентировал бы их в работе. Наши управления слабо используют этот институт (курсив наш. — С. В.)[466].
В некое нарушение хронологии отметим, что рассказ Людмилы Селянской отчасти подтверждается другим мемуарным свидетельством. Алексей Симуков написал в своих воспоминаниях о том, как он советовал главному режиссеру Театра имени Вл. Маяковского Андрею Гончарову (соответственно, это было не ранее 1967 года) поставить «Закат» Исаака Эммануиловича Бабеля. Андрей Александрович загорелся этой идеей и отправился на прием к Екатерине Алексеевне. Однако та, выслушав планы Гончарова, задала единственный вопрос:
— Зачем вам эти еврейские анекдоты?
Главреж Маяковки всё понял и поставил «Закат» только в 1988 году — в разгар горбачевской «перестройки».
Правда, тут все же нужна оговорка. По мнению Алексея Симукова, Екатерина Алексеевна вовсе не была антисемиткой, а попросту «следовала неписаным идеологическим установкам — остерегаться появления на сцене „этой“ темы»[467]. В целом сколько-нибудь веских оснований для обвинений Фурцевой в антисемитизме нет, хотя она и славно потрудилась при Хозяине в борьбе с «безродными космополитами». На наш взгляд, Екатерина Алексеевна, как и лично ею не любимый Павел Андреевич Тарасов, была дисциплинированным бойцом идеологического фронта. Сказано было «бороться» — боролась. Сказано было «остерегаться этой темы» — остерегалась.
На партсобрании Министерства культуры 1 ноября 1965 года Павел Тарасов, набравшись смелости, заявил Екатерине Фурцевой:
— Надо, Екатерина Алексеевна, помогать театрам в процессе создания пьес. Но работа эта сложная и трудная. Когда выпускался спектакль у Симонова «Правда и кривда», то мы с некоторыми нашими товарищами пошли в театр и нас в общем-то не хотели пускать. Почему? Потому, что они привыкли видеть в нас только контролеров: придут, увидят и запретят. Но мы доказали тому же Симонову другое: придут, увидят и помогут.
— Это новое [в стиле нашей работы] и есть, — тут же отреагировала Фурцева.
— Мы помогли в выпуске пьесы «Правда и кривда», которая у нас на Украине не была выпущена более года […], — продолжил Тарасов и перешел к наболевшему: — Конечно, можно и нужно было (я согласен) пойти в театр к Любимову и помочь ему в выпуске «Живые и павшие» (так в стенограмме, правильно — «Павшие и живые». — С. В.). Вовремя мы этого не сделали, а между тем нам нужно было бы пойти и с самого начала не возникло бы тогда такого неприятного чувства и такой ситуации, когда мы вынуждены были вмешиваться в этот вопрос, как в значительной мере в политический вопрос. Действительно, проходит четыре месяца, спектакль все равно идет, некоторые ошибки, наиболее грубые, будут поправлены[468].
Удовлетворенная результатом «пропесочивания», Екатерина Алексеевна убежденно заговорила о «коллегиальности и демократизме в руководстве всеми управлениями и отделами, в организации работы нашего аппарата» и перешла к вопросу «О стиле и методах нашей работы»[469]. Здесь она повторила, что деятельность союзного министерства была целеустремленной («не упускать главного»), инициативной, деловитой и оперативной.
— Постановка вопросов на коллегии должна оставлять определенный след в деятельности творческих организаций и республиканских министерств, — наставляла Фурцева. — А это требует глубокого анализа, обобщения, материалов, хорошего знания дел на местах.
— На коллегиях редко ставятся отчеты министерств культуры союзных республик[470], — констатировала Екатерина Алексеевна, прозрачно намекнув товарищам на необходимость исправления данного положения дел.
Само собой разумеется, министр еще раз подчеркнула, что на обсуждение коллегии министерства должны были выноситься главным образом «крупные вопросы принципиального характера», определяющие главные направления в развитии искусства и культуры на ряд лет, а также «кардинальные вопросы деятельности отдельных учреждений искусства и культуры»[471] (может быть, не более двух-трех в месяц). И добавила:
— Во всех звеньях нашего аппарата [надо] более четко организовать контроль за исполнением постановлений и приказов, заданий руководства.
Сложно не заметить, что данную задачу она поставила еще в 1960 году, однако за пять лет в ее решении так и не преуспела. Время шло, а достигнуть перелома в рационализации работы руководящего ядра Минкульта СССР не удавалось.
Вновь к необходимости разгрузки коллегии Министерства культуры от «вермишели» Фурцева вернулась 14 декабря 1966 года — в заключительном слове по докладу на отчетно-выборном собрании вверенного ей министерства. Справедливости ради, повод был: в недавнем постановлении Совета Министров СССР был подвергнут критике подведомственный аппарат,