На отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры СССР 8 декабря 1964 года секретарь парторганизации Планово-финансового управления и член группы партийно-государственного контроля министерства А. В. Антоненков прямо заявил:
— Если наш министр Екатерина Алексеевна поедет в Баку, то что она сможет сделать? Только просить о [выделении средств] совет министров республики, и всё[494].
Что характерно, никто опровергать данное заявление не стал, хотя на собрании присутствовало подавляющее большинство сотрудников министерства.
Однако при «дорогом Леониде Ильиче», в отличие от еще дороже обошедшегося нашей стране Никиты Сергеевича, на культуру все же начали выделять более-менее серьезные деньги.
По свидетельству заместителя министра культуры СССР Василия Кухарского, до тех пор, пока Леонида Брежнева не одолели «застойные явления» внутри себя, он оказывал в случае соответствующих «сигналов» поддержку в выбивании средств. Однажды Василий Феодосьевич только успел доложить Екатерине Алексеевне, что Большому театру урезали дотацию на 2 млн рублей, как министр стала набирать номер на вертушке.
— Здравствуйте, дорогой Леонид Ильич! Анекдоты происходят, — начала с места в карьер Фурцева, сразу же обрушившись на министра финансов СССР Василия Федоровича Гарбузова, — как только госбюджет дает трещину, этот рыжий (прилагательное из понятийного аппарата свергнутого Хрущева. — С. В.) начинает бесчинствовать вокруг культуры. Дотация и так мизерная, а он взял и снял два миллиона Большому театру. А чем это грозит, ты и сам знаешь[495].
«Дорогой Леонид Ильич», которому многочисленные «ходоки», «ходатаи» и другие «искатели правды» давно стали поперек горла, изрек:
— Ты же в курсе порядка, Екатерина Алексеевна. Почему сразу обратилась ко мне? Обратись сначала…
Брежнев не успел договорить. Министр культуры безапелляционно перебила генсека:
— Без тебя ничего не выйдет.
Леонид Ильич набрал по аппарату правительственной связи Гарбузова. «Рыжий» перезвонил Фурцевой через полчаса:
— Опять жаловалась [генеральному]?
— Ты меня знаешь, Василий Федорович, жаловалась и буду жаловаться.
(«Что я — не знаю, что ли, что вы меня все „этой бабой“ за глаза называете? — не иначе как подумала про себя Екатерина Алексеевна. — Вот и наслаждайтесь моим „бабьим“ характером!»)
— Знать-то я знаю, — начал Гарбузов, но не смог удержаться от фарисейского продолжения диалога: — Позвонила бы прямо мне, договорились бы. [Генеральному] можешь не писать, [он] разговаривал со мной лично. Вопрос решен[496].
По данным Нами Микоян, подобных «пыток словом», в которых Екатерина Алексеевна демонстрировала готовность идти на риск, «Брежнев от Фурцевой претерпел немало»[497].
Первого ноября 1965 года Екатерина Фурцева доложила товарищам на партсобрании министерства, что в учреждениях культуры и искусства трудилось свыше 500 тысяч человек[498]. А денег на эту полумиллионную «ораву» выделялось всего ничего. Проблемой оставались мизерные оклады рядовых артистов и вспомогательного персонала отечественных театров. Екатерина Алексеевна испытывала перманентное давление снизу. Творческие коллективы регулярно ставили вопрос о необходимости повышения ставок. Как водится, атаковали они не Минфин, а Минкульт. Фурцева как могла отбивалась, по-ленински пытаясь превратить «войну империалистическую в войну гражданскую». Она чуть что ссылалась на тысячные зарплаты ведущих артистов и баснословные гонорары, как мы бы сейчас их назвали, эстрадных звезд, пытаясь направить на них недовольство рядовых работников отрасли.
На одном из подобных совещаний министр заявила:
— Передо мной список заработков наших уважаемых мастеров. Ну посудите сами, товарищи, разве это не безобразие? Я, министр культуры СССР, получаю 700 рублей в месяц, а Александрович зарабатывает в два раза больше.
В это время встал Николай Петрович Смирнов-Сокольский, которого в тридцатые годы Хозяин отрекомендовал одному иностранному деятелю как своего шута, и прокомментировал услышанное:
— В том-то и дело, Екатерина Алексеевна, что вы — получаете, а Александрович — зарабатывает[499].
Надо признать, что эта шутка классика нашей эстрады была блестящей по форме, но отнюдь не безупречной по содержанию. Фурцева, как некогда Николай I, вкалывала с утра до ночи. Другое дело, что Екатерине Алексеевне можно было пожелать работать поменьше самой, но получше организовать работу вверенного ей министерства. Как учил своих заместителей и аппаратчиков Ленин.
Глава 6. Боевая зрелость
Читатель стенограмм заседаний коллегии Министерства культуры СССР, партсобраний и заседаний парткомов Минкульта и театральных коллективов столицы обязательно обратит внимание, что Екатерина Алексеевна Фурцева, во-первых, внимательнейшим образом готовилась к каждому заседанию, в котором принимала участие. Если, скажем, это было обсуждение дискуссии на страницах печатных органов, она успевала ознакомиться с большинством статей[500].
Во-вторых, она возмущалась известной склочностью артистов подведомственных учреждений, прежде всего столичных театров. Искренне настаивала на том, чтобы создавать в коллективах «здоровую, хорошую атмосферу, чтобы люди шли на репетицию, на спектакль с живым сердцем, чтобы, если человек не был день в коллективе, его туда тянуло бы». И договорилась до изумительного афоризма: «Атмосфера — это залог победы и успеха в театре». Даже заверила, «что мы будем беспощадны к тем, что будет вести себя неправильно» (то есть увлечется административными методами). В традициях уже хрущевского времени Екатерина Алексеевна настаивала на широком обсуждении постановок: «Посещение театров, встречи, дискуссии — это крайне необходимо. Позор, что Малый театр, МХАТ, Вахтанговский не встречаются. Даже вечера нужно устраивать. Даже генеральные репетиции надо устраивать для театральной публики»[501].
В-третьих, будучи сама плоть от плоти партократии, Фурцева все же, насколько ей это позволял ее внутренний стержень, боролась, что называется, с непотизмом и кумовством. Этого она в министерстве не терпела и под занавес своей государственной деятельности. Один раз — 14 июня 1972 года — «под раздачу» на заседании коллегии попал даже близкий к Фурцевой начальник Управления музыкальных учреждений Завен Гевондович Вартанян.
— У нас в каждом театре есть директорские ложи. Обратите внимание, кто сидит в директорских ложах, — покусилась на «святое» Екатерина Алексеевна в своем выступлении 22 сентября 1961 года. — Там представители театров — редкое исключение. Все родственники, все знакомые, кроме тех, кто должен быть в театре. Даже можно на каждый спектакль пять-шесть мест дать в театр, персонально приглашать, чтобы человек посмотрел и потом сказал: «Николай Павлович [Охлопков], я Вас уважаю, но меня как художника не устраивает то-то и то-то. Не всегда места в театре заняты, не все билеты проданы. Пусть Ваши администраторы побольше дают билетов — никто вам ничего не скажет. Нужно уважать друг друга, приглашать и проявлять заинтересованность во мнении этого человека»[502].
В-четвертых, Екатерина Алексеевна прекрасно понимала, что даже рядовым работникам подведомственных учреждений надо платить что-то хотя бы отдаленно напоминающее зарплату, а не подачки. На закрытом общетеатральном отчетно-выборном собрании Большого театра и Кремлевского дворца съездов 20 ноября 1969 года с упоением рассказывали о том, что Фурцева еще 26 апреля 1967 года подписала «замечательный приказ № 188» о введении в действие Положения о премировании работников отдельных профессий производственно-технического персонала театрально-зрелищных предприятий. Получившие приказ руководящие кадры, не дожидаясь его официального опубликования, разошлись по цехам, неся благую весть рабочим. Затем, правда, объясняли (уже без упоения), что приказ выполнялся не в полном объеме. Что неудивительно. В связи с тогдашней (и нынешней) ущербностью финансирования культурных учреждений к вопросам ставок и материального поощрения Екатерине Алексеевне и ее команде в министерстве приходилось возвращаться с незавидной регулярностью[503].
Иногда Екатерина Алексеевна брала на себя личную ответственность за расширение штатов. Так, 15 июня 1964 года она подписала приказ № 444–5 «О т. Вишняковой В. Н.», по которому, учитывая многолетнюю работу артистки — цыганки по национальности — в Московском театре «Ромэн» и ее участие в спектаклях основного репертуара театра, Вишнякова зачислялась в театр «в порядке исключения без конкурса», а Министерству культуры РСФСР предписывалось выделить театру штатную единицу в группе творческого состава[504].
Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой о премировании С. Т. Рихтера. 18 сентября 1974 г. [РГАЛИ]
Имели место и случаи, когда Фурцева шла на выбивание серьезных денег для деятелей отечественной культуры. Так, именно ее стараниями по представлению директора Госконцерта СССР Афанасия Васильевича Пономарева в январе 1963 года выделили тысячу долларов на поездку к тяжело больной матери в Штутгарт Святославу Рихтеру[505]. Гениального музыканта, когда бы не Екатерина Алексеевна, попросту не выпустили бы из СССР. Госпожа Рихтер, будучи немкой, во время Великой Отечественной войны ушла вместе с отст