упающими из Одессы немцами и жила после поражения гитлеровской Германии в Западной Европе. С учетом того что во время войны немцев — граждан СССР — подвергали массовой депортации, решение женщины сложно признать изменой Родине. Фурцева доказывала товарищам по высшему партийному руководству, что бездушное отношение к великому музыканту наносит удар по авторитету Советского Союза[506]. Дабы просьба отпустить Рихтера на гастроли и выделить ему денег была уважена товарищами из ЦК КПСС, Екатерина Алексеевна не забыла сообщить «для сведения», что только за гастрольные поездки Святослава Теофиловича в Италию и Францию будет сдано 50 тыс. долларов чистой прибыли. Тонкий намек был прекрасно понят Ильичевым, Куусиненом и Сусловым, которые «великодушно» поддержали предложение Министерства культуры СССР[507].
В-пятых и в главных, как опытный партийный деятель сталинской школы, Фурцева не могла представить себе искусство вне политики. Выступая 22 сентября 1961 года на заседании коллегии Министерства культуры СССР с заключительным словом по вопросу «О повышении актерского мастерства в советском театре» и дискуссии по этому вопросу на страницах журнала «Театр», Екатерина Алексеевна прямо заявила:
— Главный вопрос в дискуссии не был поставлен — это вопрос о соревновании двух идеологий. Ведь развитие нашего театра, его движение вперед складываются из какой-то ситуации, обстановки, условий. Ведь мы не живем изолированно, хотя и говорим, что миллиардное население в социалистическом лагере, что мы не одиночки. Но идет отчаянная борьба двух идеологий, и никогда еще в истории нашего государства, когда поставлен вопрос о сосуществовании, так резко не проявлялась обостренность этой борьбы.
В 1946 году в мире началась холодная война. Обстановка становилась все более напряженной. Обратите внимание на тот факт, что Фурцева говорила о самом важном, о том, что, по ее мнению, так и не прозвучало в театральной дискуссии, еще до Карибского кризиса, поставившего мир перед непосредственной угрозой атомной войны.
«Я должна сказать откровенно, — продолжала Екатерина Алексеевна, — что различные буржуазные государства стараются привить свою идеологию через культурные связи и через обширные связи с социалистическими странами, и в первую очередь, как это ни обидно, они делают ставку на нашу интеллигенцию»[508].
— Лобовая атака, прямолинейные выступления в печати, по радио, по телевидению уже не воспринимаются и в капиталистическом мире[509], — развивала свою мысль Екатерина Алексеевна. — Поэтому тонкость проникновения очень сложная. В данном случае идет наступление на систему Станиславского. Ее обстреливают, я бы сказала, с умных позиций. ЮНЕСКО имеет большой актив, они называют себя последователями, учениками Станиславского, хотя мы заведомо знаем, что они не ученики, не последователи: они хотят расстрелять эту систему. […]
Я могла бы рассказать чрезвычайно много интересного, когда делается ставка на то, чтобы любой ценой продвинуть через пьесы, через [кино] картины, через изобразительное искусство то направление, по которому идет Запад. После того, как был раскритикован «культ личности», идут дискуссии, по какому пути пойдет развитие искусства в Советском Союзе — пойдет ли оно по пути социалистического реализма или пойдет по пути Запада. И они считают, что от них зависит, как они будут оказывать влияние на нашу интеллигенцию — на тех, кто занимается этим. […] И главная опасность — во влиянии на молодежь. Среди кинематографической молодежи появились такие мысли, что неореализм — это верх, это предел, к которому нужно стремиться, что мы отстали, что система Стани-славского, МХАТ — это пережиток. Эти голоса раздаются не только в ЮНЕСКО, но и у нас. Кое-кто молчит, а кое-кто говорит вслух[510].
С этими «кое-кем» Екатерина Алексеевна проводила разъяснительную (в хорошем смысле этого слова) работу. А те, кто упорствовал в буржуазной «ереси», должен был понимать, что оргвыводы, пусть и не расстрельные, как в прежнюю эпоху, последуют неизбежно[511].
Данная установка Фурцевой, как водится, нашла свое оформление в резолюциях коллегии Минкульта и парторганизации министерства. В частности, в начале шестидесятых в постановлении коллегии по вопросу театрального искусства новаторством в актерском творчестве признавалось прежде всего умение по-новому раскрыть глубокий и сложный процесс развития человеческой личности в определенных конкретно-исторических социальных условиях и воплотить его в высоком художественном образе. Основной задачей руководящих культурой органов признавалось воспитание «советского актера-гражданина, вооруженного марксистско-ленинским мировоззрением, овладевающего высотами мировой культуры, активно участвующего в строительстве коммунистического общества»[512].
Первого ноября 1965 года Фурцева сделала доклад на партсобрании Министерства культуры СССР по итогам Сентябрьского пленума ЦК КПСС и задачах министерства и его парторганизации.
Екатерина Алексеевна признала, что был создан ряд «удачных» произведений на историко-революционные темы, со светлым образом вождя мировой революции Ленина, а также посвященных Великой Отечественной войне, которые с успехом шли во многих театрах страны. Положительной оценки министра были удостоены драматические спектакли «Шестое июля», «Между ливнями», «Материнское поле», оперные «Октябрь», «Ценою жизни», кинокартины «Тысяча девятьсот восемнадцатый» Мосина и Брусиловского, «В. И. Ленин на параде всевобуча» Холуева (часть указанных произведений уже была создана, часть находилась в процессе создания).
Однако констатацией успехов Фурцева, как и подобает коммунисту, не ограничилась.
«Но, товарищи, давайте глубже посмотрим на положение дел в нашем искусстве, — как оно отвечает тем значительным преобразованиям и явлениям, которые происходят в жизни страны и народа?.. — задала вопрос министр, чтобы тут же дать на него ответ: — К сожалению, таких новых значительных произведений о жизни советского народа, о тех процессах, которые происходят в деревне, в промышленности, в науке, в жизни рабочих, колхозников, интеллигенции почти не появляется. Я думаю, вы согласны — это главный недостаток нашего искусства»[513].
Отсюда Екатерина Алексеевна перешла к конкретике:
— У нас очень редко появляются пьесы, спектакли, в которых с большой художественной убедительностью создаются положительные, героические примеры. Таких героев, как Мартьянов в «Совести», Литвинов в спектакле «На диком бреге», Марк Бессмертный из «Правды и кривды», в драматургии и на сцене театров очень мало. Тема трудовой морали, тема трудового подвига перестала у нас привлекать внимание художника.
Если взять репертуар московских театров, — а за ними Фурцева особо пристально следила, — то только шесть-семь спектаклей касаются этих проблем, дают образы рабочих, колхозников: «На диком бреге», «Ленинградский проспект», «Правда и кривда», «Поднятая целина» и другие.
Не обошла министр и отрицательные примеры: «Нередко героем пьес является интеллигент, одолеваемый сомнениями или с неудавшейся личной жизнью. Наглядные примеры: „Главная роль“, „Мой бедный Марат“, „104 страницы про любовь“ (судьбе этой пьесы будет посвящена специальная глава книги. — С. В.), „Испытание“ и т. п.»[514].
Здесь следует сразу сказать о том, что едва ли Екатерина Алексеевна так уж внимательно смотрела то, о чем говорила. В «Моем бедном Марате» Алексея Арбузова главное все же не тринадцать лет неудавшейся личной жизни Лики или заглавного героя, а их с Леонидиком «весна сорок второго», за которую герои пьесы поднимают бокалы в финальной сцене. Да и о трудовых подвигах Марата на строительстве мостов автор рассказать не забыл. Вероятно, именно поэтому далее Екатерина Алексеевна сделала важную оговорку, в определенной степени смягчающую критику. Подчеркнем, что оговорка эта была сделана уже после свержения Никиты Хрущева и даже формального конца хрущевской «оттепели»:
— Конечно, нельзя винить в этом только художников. Исторические условия развития страны были сложными. Центральный комитет, партийные съезды должны были исправить много ошибок, связанных с «культом личности», с субъективизмом в руководстве, переоценкой административных средств управления и с другими отступлениями от ленинских принципов.
Это не могло не отразиться особенно на сознании некоторой части молодежи. Появились скептицизм, нигилизм, утеря духовных идеалов. И здесь наши литература и искусство должны были со всей страстностью, ярко и правдиво раскрывать нашу высокую и благородную цель — построение коммунистического общества.
К сожалению, отдельные писатели, режиссеры, актеры стали уходить в узкий мир интимных отношений, коллизий, связанных с чувствами любви, ревности, с обстоятельствами распада семьи. Эти темы, конечно, не запретные, но в том-то и дело, что они стали заслонять большие гражданские чувства советских людей. А это очень опасная тенденция.
Какие же выводы сделала Фурцева?
«…перед нами встает необходимость более активно реагировать на творческие процессы, используя и все средства воспитания художников, повышения их идейного уровня и все средства экономического стимулирования. Всю систему государственных заказов, систему премий надо направить на разработку крупных тем, создание художественных образов, способных волновать, увлекать за собой миллионы людей, служить для них примером. Это прежде всего героические образы, в которых концентрируются лучшие человеческие качества, воспитанные партией»