За два дня до юбилея, 5 ноября, романовское Главное управление сообщило заместителю министра культуры Григорию Владыкину о невозможности подписать пьесу к исполнению в представленном виде. Слава Богу, что в данном случае яд поднесли Владыкину, а не Тарасову: Павел Андреевич мог такого и не вынести.
Несмотря на действия Романова со товарищи, на следующий день, 6 ноября, состоялся предпремьерный показ спектакля[769]. На показ, естественно, пригласили заказчика — Екатерину Фурцеву, поскольку теперь предстояла игра ва-банк. Решался вопрос: кто кого сборет? Или романовское Главное управление — и тогда полный провал юбилея Октября, который, собственно, только один раз и состоится за всю советскую историю (праздновали каждую круглую дату, и каждый юбилей был по-своему незабываемым, но все же пятидесятилетие…), или фурцевский Минкульт с последующим золотым дождем для творческих работников.
Алексей Симуков, не испытывавший к Фурцевой ни малейших симпатий, утверждал, что в случае с постановкой «Большевиков» лозунг Екатерины Алексеевны «Не ссориться с интеллигенцией» подвергся серьезному испытанию. Якобы она «трусила ужасно, но решилась»[770]. Однако, судя по воспоминаниям непосредственных участников событий, никакой «трусости» не было и в помине. Павел Романов со своими «особо ценными» критическими замечаниями сидел у нее в печенках. В груди Екатерины Алексеевны «пылала жажда мести», хотя из них двоих Царицей Ночи по должности (да, видимо, и по призванию) был Павел Константинович, напоминавший Зарастро примерно так же, как напоминал Владимира Ильича Ленина «главидеолог» Михаил Андреевич Суслов.
Об обстоятельствах приглашения Екатерины Фурцевой на предпремьерный показ оставила яркие воспоминания Галина Волчек: они с Олегом Ефремовым и Михаилом Шатровым вбежали в приемную Екатерины Алексеевны, в которой, как на грех, не было ни Любови Пантелеймоновны, ни Татьяны Николаевны. Никого не было. В кабинете меж тем проходило совещание, продолжительность которого, как водится, руководителям «Современника» и автору пьесы была неведома. Олег Николаевич, Галина Борисовна и Михаил Филиппович решили по-мальчишески подсунуть под дверь кабинета записку. Однако ни у кого, включая прославленного советского драматурга, не оказалось ни карандаша, ни ручки. Ефремов стоял белый как полотно, Шатров дергался. Вдруг Волчек осенило: надо написать записку губной помадой! Сразу видно, что в этой компании не оказалось ни одного партийного историка: Владлен Логинов сразу бы припомнил, как арестованный Артур Артузов написал послание Иосифу Сталину на куске рубахи собственной кровью. Галина Борисовна написала: «Дорогая Екатерина Алексеевна, у нас катастрофа. Театр „Современник“»[771].
Записку подсунули под дверь. Вдруг дверь открылась, в приемную влетела Екатерина Алексеевна. В кабинете у нее было полно народу. Ефремов, Шатров и Волчек заголосили:
— Не имеет лита!
— И лит не идет!
— Они не хотят!
Фурцева пресекла какофонию творческих работников, а потом вернулась в кабинет и объявила:
— Извините, пожалуйста, короткий перерыв.
Все вышли в приемную, а Ефремов со товарищи, напротив, вошли.
Екатерина Алексеевна сняла трубку и набрала номер Романова. Павел Константинович, как видно, завел старую песню о том, что спектакль может «поколебать устои».
Фурцева, не выдержав, сорвалась на крик:
— Что такое? В чем дело? Почему отказываете? Ах, вы напишете? Пишите. Однажды ваша жалоба на меня не сработала, я все равно орден получила! Но что вас сдерживает? Я доверяю этому коллективу, этим артистам! И своей властью министра разрешаю играть спектакль «Большевики»! Да-да, завтра![772]
Взвалив на собственные плечи персональную ответственность за выпуск и понимая, что она не имеет на это никакого права, да и никакой «власти» у министра перед лицом ЦК нет, Екатерина Алексеевна отправилась на предпремьерный просмотр, прихватив с собой Нами Микоян.
Посмотрев шатровский шедевр псевдоисторической мысли, рассказывавший о «железной когорте» никогда не существовавшей в природе «ленинской гвардии», Фурцева пришла в эмоциональное возбуждение. Она прониклась историческим пафосом и патриотизмом пьесы — пусть и фактологически ошибочной, однако, по мнению министра культуры СССР, идеологически верной. Причем ни о какой ошибочности Екатерина Алексеевна, вероятно, и не догадывалась, поскольку была абсолютно убеждена в собственном хорошем знании «Истории ВКП(б)» в рамках «Краткого курса», который, по всей видимости, давно не перечитывала.
Дабы данное утверждение не выглядело голословным, расскажем, как за полгода до описываемых событий Фурцева поделилась с товарищами по Минкульту СССР своими, без сомнения, выдающимися знаниями о событиях года 1918-го: «Все вы хорошо знаете историю партии. Когда во время Гражданской войны сложилось тяжелое положение и надо было заключить Брестский мир, инициатива Ленина Политбюро не была поддержана»[773]. Политбюро действительно не могло поддержать инициативу Ленина, поскольку то Политбюро, что было создано для захвата власти в 1917 году, после реализации этой задачи прекратило свое существование, а то Политбюро, о котором говорит Фурцева, создали только в 1919 году.
«Один голосовал „за“, один воздержался, остальные были „против“», — продолжала свой экскурс в историю Екатерина Алексеевна, совершенно не учитывая, что не в Политбюро, но в Центральном комитете большевиков (притом что до июля 1918 года у «ленинской» партии еще не было гегемонии во власти) на самом деле было три группировки: большевики-«ленинцы», «левые коммунисты» и группа Троцкого, соотношение сил которых в феврале — марте 1918 года неоднократно менялось.
«Ленин не уступил, уверенный в том, что он предлагает единственно верный путь», — заявила Екатерина Алексеевна и тут была совершенно права: Владимир Ильич действительно был почти всегда уверен в своей правоте, и на этот раз не без серьезных оснований. На этом бы Фурцевой перестать поражать своих товарищей широтой познаний в области партийной истории, но не тут-то было. Войдя в раж, Екатерина Алексеевна продолжила: «Немцы в то время имели хорошую разведку, [они] узнали, что в партии разногласия, начали свое знаменитое наступление, и пришлось заключать Брестский мир»[774]. Надо признать, что Михаил Филиппович вполне мог бы взять в соавторы своей историко-партийной ереси министра культуры СССР.
Так или иначе, спектакль по пьесе Шатрова Фурцева посмотрела на одном дыхании.
По свидетельству Нами Микоян, успех предпремьерного показа был «оглушительным»[775]. Бледная Екатерина Алексеевна взяла Нами Артемьевну за руки и задала один из главных русских вопросов:
— Что делать?
Микоян же ответила на другой извечный вопрос — кто виноват:
— Снимать цензора!
Данный вопрос, после свержения Екатерины Алексеевны, ее выведения из Президиума ЦК, далеко выходил за пределы компетенции министра культуры и рядового члена ЦК КПСС. Однако Фурцева разрешила сыграть спектакль без цензурного клейма, что по тем временам было подвигом и вызовом не одному Павлу Романову, а тому крылу партийной верхушки, которое взялось за упорную и методичную реабилитацию Сталина: «Большевики» вышли не абы когда, а строго к дате: 7 ноября — в день пятидесятилетия Октябрьской революции! Второе и третье представления прошли 7 и 8 ноября соответственно.
В день премьеры «Большевиков», 7 ноября 1967 года, спектакль «Современника» «Обыкновенная история» был награжден Государственной премией СССР. Лауреатами стали режиссер Галина Волчек, актеры Олег Табаков и Михаил Козаков, в самый последний момент вписанный в приказ о награждении Виктор Розов. Никто по этому поводу не обманывался: свои награды товарищи из «Современника» получили не за «Обыкновенную историю», а именно за «Большевиков»[776]. Премьеру почтил своим присутствием начальник Отдела культуры ЦК КПСС Василий Шауро, которому было важно ответить самому себе на важный вопрос: следует ли хотя бы попытаться прикрыть самоуправство Екатерины Фурцевой или же сразу «отдать» ее на заклание? Василий Филимонович счел целесообразным Екатерину Алексеевну поддержать. После премьеры было устроено празднество в «Пекине». Министр культуры СССР произнесла немало добрых слов в адрес создателей «Большевиков», но вскоре, не дожидаясь конца пирушки, встала и ушла. До дома ее проводила Галина Волчек[777].
Павел Романов, узнав о премьере, пришел в ярость. Вероятно, выдал нечто из серии: «Прошляпила контру!»
И побежал жаловаться высшему партийному руководству. 15 ноября от имени Главного управления по охране государственных тайн в печати Павел Константинович направил записку в ЦК КПСС. Романов сразу же начал с того, что показ спектакля состоялся «без оформления»[778] в его главном управлении.
Фурцеву он прямо не назвал виновницей инцидента, обтекаемо написав о «руководстве Министерства культуры»[779]. Внимание товарищей из ЦК обратили также на тот факт, что незадолго до постановки спектакля ему была создана, как это обычно делалось для оказания давления на цензуру, преждевременная реклама. Не где-нибудь, а в «Правде» 13 ноября сообщалось о том, что «Современник» своей постановкой завершил задуманный и поставленный Олегом Ефремовым сценический рассказ о трех этапах революционно-освободительного движения в России — «Декабристы» Л. Зорина, «Народовольцы» А. Свободина и «Большевики» М. Шатрова (собственно, эти три спектакля, как правило, шли друг за другом — три вечерних спектакля подряд