тно оживило активность иностранных корреспондентов в столице СССР и вызвало ряд поздравительных телеграмм и писем в его адрес. Однако «многие» советские деятели культуры считали награждение провокации и обсуждали, как следует реагировать. Наиболее логично высказался Юрий Трифонов:
— Было бы идиотизмом уделять присуждению Солженицыну премии слишком много внимания, и не следует делать из него проблемы номер один.
Примерно о том же заявил и Никита Богословский:
— По-моему, достаточно промолчать или ограничиться строгой информацией по существу вопроса.
Академик Андрей Колмогоров, одобрив факт присуждения премии Александру Солженицыну, поинтересовался: выпустят ли писателя из СССР получить эту премию?
Сам Александр Исаевич, по данным Юрия Владимировича, заявил, что он выедет в Швецию в одном случае: если ему дадут гарантию, что он сможет потом вернуться в Советский Союз[908].
Михаил Суслов, Иван Капитонов и Василий Шауро оставили на записке автографы об ознакомлении[909]. Партийные геронты с принятием решения не спешили.
Александра Солженицына, как и предвидел автор статьи, заставили от премии отказаться. Возмущенный давлением на писателя и друга, Мстислав Ростропович решился на еще один гражданский подвиг. В конце октября 1970 года он передал для опубликования за рубежом открытое письмо в защиту Солженицына (письмо датировано 30-м числом), формально адресованное главным редакторам газет «Правда», «Известия», «Литературная газета» и «Советская культура»[910].
Прежде чем переходить к анализу этого документа, заметим, что для партийного руководства тридцатых годов (для тех, кто был посвящен в происходящее «там») словосочетание «открытое письмо» стойко ассоциировалось с советским невозвращенцем, пожалуй, более известным, чем Рудольф Нуреев и Михаил Барышников, вместе взятые, — старым большевиком Федором Раскольниковым. Федор Федорович не побоялся 17 августа 1939 года опубликовать открытое письмо: «Сталин, Вы объявили меня вне закона. Этим актом Вы уравняли меня в правах — точнее, в бесправии — со всеми советскими гражданами, которые под вашим могуществом живут вне закона. Со своей стороны отвечаю полной взаимностью — возвращаю Вам входной билет в построенное Вами „царство социализма“ и порываю с Вашим режимом».
В своем «открытом письме» Мстислав Ростропович констатировал, что уже давно не было ни для кого секретом: Александр Солженицын большую часть времени жил на его подмосковной даче. Ростропович напомнил, как на его глазах Солженицына исключили из Союза писателей СССР во время его интенсивной работы над «Августом четырнадцатого». И вот теперь Александра Исаевича преследовали за Нобелевскую премию (формулировка награждения — «За нравственную силу, с которой он следовал непреложным традициям русской литературы»). Ростропович припомнил, что это был третий случай награждения советского писателя Нобелевской премией, причем в двух присуждение премии оценивалось партийным руководством как грязную политическую игру, а в одном (Михаил Александрович Шолохов) в качестве справедливого признания ведущего мирового значения нашей литературы[911].
Разумеется, Мстислав Ростропович не мог знать о том, что осторожный Михаил Шолохов 30 июля 1965 года провел разведку боем, направив письмо первому секретарю ЦК КПСС, «дорогому Леониду Ильичу» Брежневу. Михаил Александрович прямо запросил: как Президиум ЦК КПСС отнесется к тому, «если эта премия будет (вопреки классовым убеждениям шведского комитета) присуждена мне и что мой ЦК мне посоветует?»[912] Что характерно, Брежнев это письмо даже не прочитал. Отдел культуры ЦК дал положительный отзыв, а товарищи из Президиума ЦК, между прочим в отсутствие «дорогого Леонида Ильича» (А. Н. Шелепин, Д. Ф. Устинов, Н. В. Подгорный и Ю. В. Андропов), «согласились с мнением отдела»[913].
М. А. Шолохов и Е. А. Фурцева в группе писателей. 1960 г. [ЦГА Москвы]
Мстислав Леопольдович логично заметил, что если бы в свое время Михаил Шолохов отказался принять премию из рук присудивших ее Борису Пастернаку «по соображениям Холодной войны»[914], он бы понял, что и дальше мы не доверяем объективности и честности шведских академиков. Однако кампания вокруг присуждения Нобелевской премии Александру Солженицыну означает, логично утверждал Мстислав Ростропович, избирательность в принятии или непринятии советским руководством указанной премии.
В ноябре КГБ при Совете Министров СССР информировал ЦК КПСС о том, что открытое письмо Ростроповича вызвало газетную шумиху в ФРГ. Комитет госбезопасности предложил принять ряд мер по пресечению распространения крамолы за границей. В частности, по совету первого заместителя председателя КГБ Семена Кузьмича Цвигуна находившаяся в то время в Праге Фурцева должна была пригласить Мстислава Леопольдовича в Чехословакию и решить вопрос о прекращении его гастролей. Кроме того, предложили под благовидным предлогом отложить поездку в Австрию Галины Павловны, выезд которой был запланирован на 16 ноября. Примечательно, что Екатерина Алексеевна со своей стороны просила Центральный комитет партии не отменять поездку певицы: «…запрещение выезда Вишневской в настоящих условиях могло бы явиться дополнительным поводом для продолжения и усиления антисоветской пропаганды, вызванной письмом Ростроповича»[915]. Сама Вишневская не без оснований опасалась, что ее могли не выпустить для окончания записи «Бориса Годунова» с Гербертом фон Караяном. Она надеялась, что, поскольку половина записи уже сделана, маэстро своим авторитетом добьется разрешения на выезд[916]. Очень вероятно, что эти соображения вкупе с письмом в ЦК КПСС министра культуры возымели «кумулятивный эффект».
Т. Н. Хренников, Д. Д. Шостакович и Е. А. Фурцева в первом ряду (слева направо) во время одного из заседаний в Кремле. 1959 г. [ЦГА Москвы]
Подчеркнем, что возмущены антисоветским поступком Мстислава Ростроповича были не только партийные руководители, но и товарищи Мстислава Леопольдовича по «музыкальному фронту». Заместитель Фурцевой Василий Кухарский направил в ЦК КПСС записку, в которой доложил, что Дмитрий Шостакович, несмотря на многолетнюю дружбу с Мстиславом Ростроповичем, «в самых сильных выражениях квалифицировал поведение Ростроповича и как недопустимое и безобразное»[917]. В тот же день послание аналогичного содержания направил в ЦК и Тихон Хренников. Руководитель Союза композиторов СССР прямо заявил: все, с кем ему приходилось беседовать, возмущены поведением Мстислава Ростроповича. Родион Щедрин с негодованием заявил о том, что подобное поведение недостойно советского гражданина, Арам Хачатурян не удержался от брани. Георгий Свиридов подчеркнул, что Ростроповичу свойственны самореклама и крайний эгоцентризм[918]. Василий Шауро, ознакомившись с обеими записками, направил их наверх. Они попали на стол Александру Яковлеву, который, по его собственному признанию, делал карьеру в партаппарате для того, чтобы доконать уже фактически мертвую, лишенную какой-либо идеи империю — прямо как Ромул Великий в известной пьесе Фридриха Дюрренматта.
Мстислав Ростропович помимо письма в защиту Солженицына начал держать себя нарочито резко с ведомствами культуры и концертными организациями. В ответ руководящие товарищи приняли меры. Во-первых, перенесли гастроли маэстро на более поздние сроки. Во-вторых, создали условия для активизации исполнительской деятельности Мстислава Леопольдовича внутри страны. Если в 1970 году Ростропович дал в СССР 28 концертов, в 1971 году — 118, в 1972 году — 81, а в 1973 году — 130.
Однако меры эти вызвали у Мстислава Ростроповича исключительно чувство раздражения. Когда в 1973 году Министерство культуры СССР запланировало гастроли Ростроповича в ряде социалистических и капиталистических стран, Мстислав Леопольдович заявил Екатерине Алексеевне Фурцевой, что выезжать за границу он не намерен. И при этом сослался на обширный график внутрисоюзных гастролей. Это было туше. Как в том анекдоте об актере: «Какой Голливуд? У меня сейчас елки!» В январе 1974 года Ростропович, находясь в Париже, заявил иностранным корреспондентам, что в 1972–1973 годах ему было запрещено выезжать из Советского Союза. В данном случае он фактически подставил Фурцеву и ее товарищей из ЦК КПСС под идеологический огонь капиталистического блока[919].
Роман «Август четырнадцатого» вышел за границей в 1971 году, вызвав грандиозный скандал. Находясь в ФРГ, делегат XXIV съезда КПСС Константин Симонов 22 апреля 1971 года высказался за публикацию романа «Август четырнадцатого» в СССР. Константин Михайлович прямо заявил: исключение Александра Исаевича из Союза писателей СССР едва ли станет «лучшей воспитательной мерой». Симонов также выступил с критикой советской цензуры в ее тогдашнем варианте:
— Я не намерен скрывать, что у нас существует цензура, и было бы странным, если бы я как писатель сказал, что люблю ее. Однако она нужна. Она была введена Лениным на трех условиях: не допускать к печати ни контрреволюционной, ни мистической, ни порнографической литературы. Тогда, когда цензура выходит из рамок этого ограничения, она мне совсем не по душе[920].
Р. К. Щедрин. 1975 г. [ЦГА Москвы]
Павел Романов, докладывая об этом 29 апреля Центральному комитету, сделал вполне логичный вывод о том, что заявления Симонова можно расценивать как апелляцию к западному общественному мнению по вопросам, которые касаются внутренней политики нашей партии в области руководства литературой и искусством