Медовый месяц новобрачные провели в Магнитогорске, куда Олега отправили на практику. По возвращении поселились в особняке Козловых на Ленинских горах. Вся мебель была, как водится, казенной.
Когда Светлана поняла, что ожидает ребенка, примчалась к матери: было уже ясно, что, к сожалению, мама не ошиблась в прогнозе. С Олегом они были разными людьми. Екатерина Алексеевна настояла на рождении ребенка. Роды были трудными: роженица весила 46 килограммов, дочка — почти пять. Марина Олеговна Фурцева (внучке дали фамилию бабушки) появилась на свет в 1963 году. Окончить МГИМО Светлане не удалось. Запустив учебу в связи с беременностью и родами, она не без труда сдала экзамены и перевелась на журфак МГУ. Получив диплом, устроилась в Агентство печати «Новости». Часто ездила в командировки, что предопределило окончательный распад семьи.
А затем Светлана влюбилась в женатого человека — своего коллегу по Агентству печати «Новости» Игоря Васильевича Кочнова. Оформила развод, однако возлюбленный расставаться со своей семье не спешил, опасаясь за карьеру. Успешно защитив кандидатскую диссертацию, Светлана ради него отказалась от стажировки в США.
Екатерина Алексеевна была категорической противницей развода, и дело было вовсе не в родстве с Фролом Романовичем. А про Игоря как-то прямо сказала:
— Или он, или я!
После развода Светлана сохранила за собой квартиру на Кутузовском проспекте и жила там вместе с дочерью Мариной и ее няней.
В трудную минуту психологическую помощь оказала Надя Леже. Она приехала и твердо заявила:
— Всё! Прекращаем слезы, переживания. Покупаем туфли вот на таких каблучках и едем ко мне заниматься живописью!
Давно доказано, что лучшие лекарства от сердечных переживаний — работа, религия, наука и шопинг. Со вторым в Советском Союзе было не очень. Третье — вещь, прямо скажем, на любителя. Четвертое было осложнено дефицитом, хотя у членов ЦК были, как водится, огромные привилегии. Зато с первым — проблем никаких: как-никак страна, «победившая» безработицу.
Через три года неофициальных отношений Игорь Васильевич все же решился уйти из прежней семьи. Внучка Фурцевой Марина полюбила отчима. В пять лет Марину отдали в балет, однако балерины из нее не вышло. Марина потом работала в литературной части Большого театра СССР[973].
Глава 22. На излете
В 1972 году умерла мама Фурцевой Матрёна Николаевна, перед которой Екатерина Алексеевна всю жизнь по струнке ходила. Это был удар. Она зависела от матери, нуждалась в постоянном одобрении Матрёны Николаевны. Вместе с тем ей никогда не удавалось добиться полного одобрения — все время она должна была еще что-то сделать.
По воспоминаниям Нами Микоян, личная жизнь Екатерины Фурцевой расклеивалась, хоть внешне всё оставалось по-прежнему. Николая Фирюбина все больше и больше раздражал высокий статус супруги. Она много рассказывала о своей неудачной жизни с мужем Наде Ходасевич-Леже.
Подруги знали, что на душе у Фурцевой неспокойно.
— Екатерина Алексеевна, — вспоминала Людмила Зыкина, — часто говорила о том, что ее никто не понимает, что она одинока и никому не нужна[974].
Очевидно, она имела в виду прежде всего мужа.
«Их последние годы были сложными, — вспоминала Светлана Фурцева. — Вероятно, тогда что-то произошло, и это мешало взаимопониманию. Прежде всего потому, что Фирюбин очень плохо старился. Разницы в возрасте у них практически не было, но Николай Павлович, в отличие от мамы, чувствовал свои годы. Часто не совсем деликатно повторял:
— Плохо быть дедушкой, но еще хуже быть мужем бабушки»[975].
Светлана Фурцева призналась, что ей «трудно» быть объективной к Фирюбину: «…женского счастья он маме не дал. Другое дело, что мама всегда довольствовалась тем, что имела. Оптимисткой была! Всему отдавалась без остатка. И очень любила жизнь»[976].
Н. П. Фирюбин и Е. А. Фурцева. Октябрь 1974 г. [ЦГА Москвы]
Вопрос о том, до какой степени Екатерина Алексеевна была «оптимисткой», остается открытым. По справедливому замечанию Леонида Млечина, ее дочь жила отдельно и самостоятельно, мама умерла, самым близким человеком оставался муж. А в нем взыграли эгоцентризм, требовательность, жестокость, стремление добиться своего. Самый ужасный момент наступил, когда она почувствовала, что внимание к ней и забота о ней стали испаряться. Она считала, что у нее есть два варианта: либо потакать мужу, либо порвать с ним и вновь остаться одной. Второго она смертельно боялась. Первое было невозможно.
Когда-то Фирюбину было лестно оказаться мужем секретаря ЦК. Да и мужем министра культуры, известной всему миру знаменитой Фурцевой, тоже приятно. Но все проходит. С годами отношения в семье менялись.
В апреле 1973 года непосредственный начальник Николая Фирюбина министр иностранных дел СССР Андрей Громыко, минуя стадию «кандидата в члены», был избран членом Политбюро ЦК КПСС. Если раньше Андрею Андреевичу и его сотрудникам приходилось действовать с оглядкой на Международный отдел ЦК, то теперь Громыко стал почти непререкаемым авторитетом в области внешней политики. Увереннее почувствовал себя и Фирюбин. А позиции жены, напротив, ослабли, поскольку ни для кого не было секретом, что «дорогой Леонид Ильич» Екатерину Алексеевну не жаловал[977].
С. В. Михалков выступает на закрытии 5-го Московского международного кинофестиваля. Среди присутствующих: индийская актриса Наргис (слева), Р. Л. Кармен, Е. А. Фурцева (справа). 1967 г. [РГАКФД]
Однажды в своем кабинете Фурцева призналась Сергею Владимировичу Михалкову:
— Понимаете, Михалков, сил больше нет! Ничего не могу в «верхах» пробить. Раньше могла, а теперь не могу! Не слушают! Не хотят понимать![978]
Атмосфера продолжала накаляться. А тут еще, как на грех, в сентябре 1974 года Екатерина Фурцева направила записку в ЦК КПСС, в которой указала: с момента проведения реструктуризации министерства в 1963 году состав его сотрудников фактически не менялся. Екатерина Алексеевна просила об увеличении численности сотрудников с 300 до 390 человек, одновременно отметив необходимость укрупнения министерства путем создания нескольких дополнительных структур. В новейшей литературе справедливо отмечается, что учреждениям культуры повсеместно не хватало штатных единиц и запросы Фурцевой были обоснованны[979], однако просьбы о расширении штатов вызывали неизменное раздражение.
В воскресенье 15 сентября 1974 года несколько художников-авангардистов устроили вернисаж на пустыре вблизи пересечения улиц Профсоюзной и Островитянова (ныне здесь станция метро «Коньково»). Столичные власти, находившиеся в контрах с Фурцевой, сочли несанкционированную выставку приглашением к барьеру. «Перчатка» была поднята. Живописцев разогнали с помощью бульдозеров и пожарных шлангов. Картины раздавили или отобрали. Двух художников забрали в милицию. Пострадало несколько приглашенных иностранцев — разразился международный скандал, завозмущались европейские коммунистические партии: Советский Союз, давящий бульдозерами неофициальное искусство, компрометирует социализм.
На следующий день первый секретарь МГК КПСС Виктор Васильевич Гришин не отказал себе в удовольствии направить в ЦК КПСС записку о разгоне несанкционированной выставки, а 17 сентября Общий отдел ЦК разослал ее всем руководителям партии. День спустя помощник генсека по международным делам Александр Александров-Агентов написал Брежневу, что просил бы его лично ознакомиться с запиской МГК о разгоне неофициальной выставки художников-абстракционистов в Черемушкинском районе Москвы, а также с частью иностранных откликов на это событие. Александр Михайлович обратил внимание на тот факт, что это была лишь малая часть откликов, коими были полны западная печать, а также радио.
Александров-Агентов винил во всем идеологических работников МГК КПСС и органы милиции столицы, которые не понимали, что борьба с неприемлемыми для нас направлениями в искусстве не может проводиться с помощью милиционеров, брандспойтов и бульдозеров. Казалось бы, помощник Брежнева обрушился с критикой на врагов Фурцевой, однако отметил, что «политика в области культуры находится у нас как-то без присмотра и, видимо, зачастую оказывается в руках людей, имеющих к культуре очень отдаленное отношение. А это не может не вредить партийному делу в целом»[980].
Брежнев разделил праведный гнев Александрова-Агентова: «Сделано не только неуклюже, но и неправильно. Я по этому вопросу дал указание МГК — МВД и отделу ЦК». Генсек переслал записку секретарю ЦК Петру Демичеву и завотделом культуры ЦК Василию Шауро: «Прошу прочесть»[981].
По мнению Леонида Млечина, Александров метил в секретаря МГК КПСС по идеологии — ретрограда и догматика Владимира Николаевича Ягодкина, от которого многие мечтали избавиться. Но рикошетом задело Фурцеву.
У Екатерины Алексеевны и без того возникли серьезные проблемы. Все началось с того, что она занялась постройкой собственной дачи и имела неосторожность попросить о содействии подведомственные учреждения. В помощи министру культуры СССР и члену ЦК КПСС, как водится, не отказали. Однако в Комитет партийного контроля при ЦК (КПК) пришел донос: Фурцева, нарушив государственную дисциплину и партийную этику, приобрела по льготным ценам строительные материалы в Большом театре СССР[982].
Данная история, в основе своей вполне безобидная, была преобразована, по Александру Сергеевичу Грибоедову, в «стаканы пребольшие» и «бочки сороковые». Политэмигрант Михаил Восленский в нашумевшем историко-публицистическом произведении «Номенклатура» привел стандартную советологическую интерпретацию событий: «Бывшая долгое время членом Президиума и секретарем ЦК КПСС Екатерина Фурцева, спущенная затем на пост министра культуры СССР, выстроила в начале семидесятых годов под Москвой на деньги министерства роскошную дачу. Рассказывали, что член ЦК КПСС, директор Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР академик Н. Н. Иноземцев последовал ее примеру. А чего стесняться? Ведь даже в хрущевское время член Президиума и секретарь ЦК КПСС Фрол Козлов, считавшийся вторым лицом в руководстве после Хрущева, как выяснилось (кто выяснил? Когда? —