– Граф Федор Сергеевич токмо поведал, что императрица наша отставила своего фаворита Александра Ермолова, – не без злорадства заметил Фон Визин, оглядываясь на собеседников, и был удивлен, что никто никак не среагировал на его сентенцию.
– И где теперь сей малый? – наконец, вяло поинтересовался граф Андрей Шувалов.
Головкин живо отозвался:
– Генерал Ермолов уехал, кажется, в Австрию. Может статься, впрочем, и в Италию.
– В скорости все наши смазливые генералы разъедутся, – заметил Гаврила Державин.
Воронцов усмехнулся:
– Что ж останутся не смазливые. Генерал Александр Суворов, к примеру.
– Суворов? Да-а-а-мс, сей генерал далеко не красавец, – саркастически заметил граф Головкин и добавил:
– Можливо, из-за его некрасивости и осложнена его жизнь недавними семейными обстоятельствами?
– Я слыхивал, – сказал Воронцов, – что, по рекомендации Военного министра, князя Потемкина, и приказу императрицы, его перевели в столицу командующим Петербургской дивизией.
Остерман, важно поведал:
– Государыня и князь весьма почитают генерала. Недавно его произвели в генерал-аншефы, и теперь он ожидает нового назначения. Князь Потемкин обещает перевести его в столицу Новороссии – Кременчуг.
Федор Головкин небрежно заметил:
– Пусть его! Пущай едет в Кременчуг! Меня он не волнует. Ему пора укротить свою воинственность, да взяться за устройство своих поместий. Слыхивал, немалыми землями государыня его наделила!
Граф Остерман с некоторой завистью заявил:
– Не ведаю про генерала-аншефа. А вот, к примеру, как развернулся наш Михал Михайлович из младшей ветви Голицыных! Стал знатным горнозаводчиком! А теперь, слыхивал, основал Архангелопашийский завод.
– А что ж ему не основывать новые заводы? Грех не заводить владетелю железоделательных – Нытвенского и Кусье-Алексан-дровского заводов в Пермской губернии! – отозвался граф Шувалов.
– И заводы свои держит совместно со своим свояком князем Борисом Шаховским, – не отступал вице-канцлер, показывая свою осведомленность.
Княгиня Дашкова, внимавшая с аттенцией, тоже вступила в разговор:
– К тому же, женат, пожалуй, на самой богатой наследнице – дочери старого Строганова. В приданное ему, она принесла богатую усадьбу – Кузьминки.
– А и какая плодовитая оказалась оная Строганова: десятерых произвела на свет! – уважительно отметил Фон Визин.
Так, обсуждая всех подряд, они скоротали свой вечер и разошлись, каждый довольный сам собой.
Екатерина искала глазами Светлейшего князя Григория Александровича. Отыскала она его промеж тех, кто в эту минуту вел беседу с графиней Румянцевой. На балу, привлекало аттенцию присутствующих то, что вокруг обер-гофмейстерины Великой княгини – Марьи Андреевны Румянцевой, теперь превратившуюся в занятную, раздобревшую, нарумяненную и изрядно морщинистую старуху, собралось довольно много слушательниц ее неистощимого запаса разнообразных баек. От них отделился князь Григорий Потемкин и подошел с поклоном к императрице.
– О чем вы сию минуту говорили со старушкой графиней Румянцевой, мой дорогой друг, – любезно обратилась к нему Екатерина.
Князь довольно небрежно ответствовал:
– Она действительно стара, как улица! Рассказывала, как за ней ухаживал император Петр Первый.
– И как?
– Ну, в подробности она не входила, однако из ее рассказа видно, что сама его изрядно любила. А он, бывало, и поколачивал ее за вздорный характер. Любопытен, однако, был ее рассказ об обеде у Людовика Четырнадцатого.
– В самом деле? Я и не знала, что бывшая моя обер-гофместерина когда-то встречалась с королем-Солнцем. Видела ли она мадам де Монтеспан?
– Она застала короля, отказавшегося уже от нее. Он был тайно женат на госпоже Ментенон, бывшей няньки их с Монтеспан детей. Сию Ментенон она описала в подробности: выражение лица – постное, одета в пышное тяжелое платье мышиного цвета, невзрачной наружности. Дама набожная, с безупречными манерами. По словам графини, она покорила короля своей богобоязненностью и подвигла его отказаться от любовниц, вернуться к своей законной супруге Марии-Терезии, а как та умерла, позволила ему жениться на себе.
Екатерина удивленно повела бровью.
– Вот как бывает! Невероятно! До сих пор я знала другую сторону его жизни.
– Говорю же, графиня Румянцева – кладезь всевозможных знаний о прошлой, не токмо русской, жизни. Кое-что рассказала о Джоне Черчилле, герцоге Мальборо. Представьте, графиня побывала и в его лагере.
Екатерина весело отозвалась:
– Говорят, сей генералиссимус был красавцем и самым выдающимся аглинским полководцем, и, как мне известно, особливо отличился в войне за испанское наследство.
– Да, Румянцева с особливым удовольствием восхваляла его, как полководца, – отметил князь.
– Хм. Графиня Румянцева у нас, можливо сказать, как и княгиня Голицина, живая легенда.
– О! Голицына, право, другой коленкор! – рассмеялся Потемкин. – Она тут в столице, была вторая, после вас, государыня-матушка. Генеральша, чуть ли не императрица! Теперь она в Париже, может статься, сделалась вторая после королевы Антуанетты. С нее станет!
Екатерина насмешливо сузила глаза:
– Ой, ли, князь! Я полагала, вторым после меня все почитают вас, мой друг!
Смерть Фридриха Второго, постигшая его в Потсдаме, в его любимом дворце Сан-Суси, в середине августа, прошла как-то незаметно в России. Пруссия же, вестимо, скорбела и провозгласила покойного короля – Великим. Получив известие о его смерти, Екатерина немного растерялась. Переговорив с Безбородкой, она велела позвать в кабинет князя Потемкина.
– В мире грядут перемены, Светлейший князь, – сказала она грустно. – Боюсь плохих перемен…
– А чего нам бояться? С нашей-то армией! С нашими Суворовым, Румянцевым, Репниным, Кутузовым и многими другими…
Взгляд Екатерины повеселел. Она улыбнулась. Перебирая перья на своем письменном столе, она промолвила:
– Фридрих пережил Панина всего лишь на три года. Король весьма ценил нашего министра, понеже Никита Иванович был его большим сторонником, и не был, мыслю, столь слепым в отношении Пруссии, каким его выставляли Орловы. Польшу граф Панин стремился полностью включить в сферу влияния России, и не был склонен делить сие влияние, а тем более – саму территорию Польши. Здесь «Хитрый Лис» обошел его, сумев под шумок прибрать к своим рукам жирный кусок Польши.
Вздохнув, Безбородко тоже изложил свою мысль:
– Со своим «Северным Аккордом», граф Панин тщился соединить династии Бурбонов и Габсбургов – государства, интересы которых были совершенно противоположны. К примеру, что общего может статься промеж Пруссии, Британии и Саксонии?
Екатерина, слушавшая с аттенцией, махнула рукой, дескать, все ваши разговоры хороши, но:
– В том то и дело! Что толку? – скептически заметила она. – Желая осуществить свой «Северный аккорд», граф Панин главную свою аттенцию обратил на отношения со Швецией. Однако его политика касательно сей страны была весьма неудачна: его тщание подчинить Швецию токмо русскому влиянию и устранить французское, стоила нам громадных денег и не привела к желаемому результату. Граф Панин грозил Швеции вооружённым вмешательством на малейшее изменение шведской конституции, но, когда десять лет назад, король Густав восстановил самодержавие, нам, занятым турецкой войной было не до них, да и Фридрих был на их стороне.
Князь Потемкин, слушавший с большой аттенцией, возразил:
– Однако Панину мы обязаны возведением на престол Станислава Понятовского. Опричь того, видя в расширении прав диссидентов усиление русского влияния, Фридрих не менее энергично действовал в диссидентском вопросе и в уничтожении liberum veto.
Екатерина кивнула.
– Это да! Здесь он со мной не расходился. Но он не предусмотрел тех осложнений, которыми грозило вмешательство во внутренние дела Польши, и был совершенно не подготовлен к вспыхнувшей восемь лет назад войне с Турцией.
– Та война, как раз, весьма неблагоприятно отразилась на его положении, – заметил Безбородко, – во всех неудачах обвиняли его: он был виновен и в разрыве с Турцией, и в том, что Россия осталась в сей борьбе без союзников. Он, Панин…
Потемкин прервал его:
– Но, в то же время, той войной воспользовался хитрый Фридрих, дабы привести к осуществлению давно желанный его прожект разделения Польши между Австрией, Россией и Пруссией.
Безбородко ввернул:
– На приобретение части Польши не можно нам смотреть, как на победу, понеже Австрия и Пруссия получили лучшие части даром. Поелику, правильно покойный князь Орлов упрекал Панина за усиление Пруссии. Князь Григорий лично мне пенял, что люди, составлявшие сей раздельный договор, заслуживают смертной казни.
Екатерина, слушая, думала о том, что соглашение по оному поводу, привело, в конце концов, к завершению войны с Турцией, понеже, получив свой кусок Польши, Австрия не могла более оставаться на стороне Порты, а Порта одна бороться долго не могла. Однако, да, с того времени, положение Панина стало особливо тяжёлым, понеже он оставался сторонником союза с Пруссией, а она, русская государыня – все более склонялась к Австрии. Как раз тогда усилился разлад между нею и сыном Павлом, ближайшим другом и советником которого был Никита Панин.
«Как все завязано и перевязано! Настоящий Гордиев узел!» – подумала она и, вздохнув, паки обратила свою аттенцию на разговор о почившем короле Фридрихе.
Несмотря на то, что на Малых собраниях в Эрмитаже не говорили о политике, но по случаю смерти Прусского Фридриха, пришлось сделать исключение, да и то, понеже, на сей раз, собрался совсем узкий круг друзей императрицы, и зачал разговор Светлейший князь. Среди женщин была лишь императрица Екатерина Алексеевна, Анна Протасова, Екатерина Дашкова, Мария Перекусихина и Анна Нарышкина.
– Слыхивали, как хоронили короля Фридриха Прусского? – граф Федор Головкин возбужденно хохотнул. – Сказывают, когда Старый Фриц умер, не могли найти в его гардеробе ни одной порядочной рубашки, чтобы прилично положить его в гроб. У короля не было ни колпака, ни туфель, ни халата.