Заулыбавшись едким словам графа Головкина, де Сегюр подхватил:
– Будучи в Пруссии, мне кто-то поведал анекдот, что когда Фридрих был еще юнцом, отец его, король Фридрих- Вильгельм заточил его в замке Кистрин без мебели, книг и свеч, за то, что тот, чуть было, не сбежал в Англию с любимым другом Каттом. Король-отец чуть не казнил сына, как дезертира. И простил ему токмо, когда Фридрих согласился жениться на Елизавете Христиане Брауншвейгской.
Князь Потемкин хмыкнул, явно желая что-то сказать, но, увлекшийся, де Сегюр поднял указательный палец, привлекая, таким образом, аттенцию окружающих, продолжал:
– Но! Как мне рассказывал его камердинер, в первую брачную ночь, Фридрих подговорил друзей поднять тревогу, якобы из-за пожара. Выбежав на их крики из спальни, он более туда не возвращался и никогда не спал со своей женой.
Де Сегюр с неподдельным любопытством наблюдал реакцию мужчин.
– О, да! Нам известно, какие пристрастия имел покойный монарх, – насмешливо оглядывая присутствующих, отозвался Лев Нарышкин.
Не истощимый на подобные анекдоты, Федор Головкин, тоже поделился пикантным фактом из жизни короля:
– Сказывают, что он никого так не любил, как свою собаку Альклину, с которой спал ночью в своей постели на тонком тюфяке. Видимо, сия собака согревала его своим теплом. Когда она околела, он велел ее похоронить в гробнице, кою прежде назначил для себя.
Дамы недоверчиво скривили губы. Потемкин фыркнул, Безбородко засмеялся.
– Да, ну! Неужто? – воскликнула Екатерина.
Князь Потемкин, глядя на нее, язвительно изразился:
– Вместе с троном, Фридрих в сороковом году, унаследовал образцово организованную восьмидесятитысячную армию и, главное, полную казну. Чего ж ему не править себе в удовольствие? Так нет, туда же: с собакой – в походы, завоевывать чужие земли.
– А как вам нравятся его знаменитые слова: «В моем королевстве единственный источник власти – я сам»? – испросила Екатерина.
– Фридрих правил сорок шесть лет! Поелику, полагаю, его страна, из всех германских княжеств, обрела образец законопослушания! – отметил де Сегюр.
– Конечно, полстраны – солдаты – не удивительно! – возразил Потемкин.
– А как инако? Он ведь вел политику милитаристскую, захватническую, – заметил, небрежно зевнув, обер-шенк Александр Нарышкин.
– Однако он любил французскую литературу и не любил немецкую, – напомнила государыня.
– Да, что и говорить! Слухом земля полнится, а причудами свет… Стало быть, любил Старый Лис науку, музыку, сам ее сочинял. Переписывался со многими просветителями, когда взошел на трон, позвал к себе Вольтера, задача коего состояла в поправке королевских виршей, – усмехнулась княгиня Дашкова. – Но они вскоре разругались, понеже часто обменивались злыми шутками.
– Но, сказывают, после бегства от него Вольтера, они, все – таки переписывались, по крайней мере, до смерти Фернейского отшельника, – заметил де Сегюр.
Тут, с усмешкой, в разговор вмешался, изящный генерал – адмирал граф Иван Чернышев, коего императрица прозвала за его излишнюю манерность – «барином»:
– Не знаю, ведаете ли вы, но когда-то австрийский король Карл Шестой, спас Фридриха от смерти, уговорив отца его не казнить строптивого сына. А став королем, молодой еще, Фридрих, в благодарность, через месяц после смерти своего спасителя, и вступления на престол его дочери Марии – Терезии, заявил, что Австрия незаконно удерживает Силезию, дескать, сия провинция якобы, по праву, принадлежит Пруссии. Засим, недолго думая, неожиданно напал на Силезию…
Князь Николай Репнин безапелляционно перебил его:
– Да, доподлинно, Старый Фриц был коварным политиком, сущим Макиавелли! К тому же, удивительным везунчиком с самого начала его полководческой карьеры. Есть ли бы не генерал Шверин, выдержавший удар австрияков, не видать бы прусскому королю Силезии, как своих ушей.
Екатерина согласно добавила:
– И во всех последующих войнах ему помогали счастливые случайности. Особливо, ежели припомнить, чем бы ему обошлась война с нами после поражения при Кунерсдорфе, естьли бы, как раз на то время, не умерла наша императрица Елизавета Петровна. У нас в руках уже были ключи от Берлина, и могло статься, что Фриц и всю свою Пруссию бы потерял.
– Да-а-а. Уж постарался тогда наш император-батюшка, Петр Федорович! Видать, Бог специально дал жизнь сему русскому императору, дабы спасти Пруссию, – заметил угрюмо Светлейший князь.
Екатерина, усмехнувшись, возразила:
– Бог позаботился такожде, чтобы дать жизнь и мне, дабы все уравновесить в нашем мире.
Все с почтением посмотрели на императрицу. Паузу нарушил камер-юнкер Федор Головкин.
– Любопытно, как сей Фридрих обходился без двора? Сказывают, к его двору не допускались ни женщины, ни священники. Король жил без придворных, без совета и без богослужения.
– Праздники устраивались считанные разы в году, – живо делился де Сегюр тем, что знал о прусском дворе, как свидетель той жизни, находясь там, в качестве посла. – Перед Рождеством, – продолжал он, – Фридрих покидал свой дворец Сан-Суси под Потсдамом и приезжал в Берлин. Здесь устраивал великолепные балы, оперы, пиры. В них принимали участие все берлинцы. Через месяц король возвращался назад к своим книгам.
– Бедный, потом месяц, мучился из-за затрат на все оное великолепие, – с насмешкой заметила государыня.
Де Сегюр еще более оживился:
– Да, я свидетель: он ходил в заношенном до дыр зеленом мундире. Поговаривали, что штаны и белье у него были тоже с дырами, к тому же, он не снимал мундира и сапог даже дома. Вместо халата носил полукафтан. Спал мало, вставал в пять-шесть утра.
Екатерина с усмешкой поведала:
– Я его видела, когда была совсем девочкой, сорок два года назад. Он был невысоким человеком, с пронзительными глазами. Вы его, граф Луи, видели совсем недавно. Как вам он показался?
Луи де Сегюр, чуть пожав плечом, изрек:
– Маленький, на лице пронизывающие полупрезрительные глаза и крупный крючковатый нос. Словом, с первого взгляда, общее впечатление не самое лучшее.
Потемкин рассмеялся:
– Умер, бедняга, от недоедания… У нас на Руси люди в таковых случаях приговаривают: «Совсем было приучил цыган кобылу не есть, а она взяла да подохла!»
От сей поговорки некоторые захихикали. Государыня Екатерина улыбнулась, но вздохнув, молвила:
– Понеже сей король не имел собственных детей, трон унаследует его племянник, сын принца Генриха.
Потемкин развел руками:
– Более некому. Чаю, у нового короля нет, и не будет макиавеллиевого ума дяди Фрица. Уж не знаю, к добру ли он, али к худу для нашей политики, одно ведаю: делая зло, на добро нечего надеяться. Чаю, сей молодой король ведает об том.
– Время покажет, – молвила императрица. – И весьма скоро: «струны готовы, недалеко и до песен», – добавила она многозначительно.
Записки императрицы:
Умер Прусский король Фридрих Второй. Мыслю, Павел Петрович в большом горе.
Вышла трагедии Ивана Крылова «Филомела» и «Проказники», в которой высмеял нашего лучшего сочинителя Якова Борисовича Княжнина под именем «Рифмокрада» его жену Екатерину Княжнину, урожденную Сумарокову, под именем «Таратора». Вижу – горазд сей, весьма тяжелый на вид, писака Крылов!
Издан Нами указ писать в письмах и прошениях – «подданный», а не «раб».
Неожиданно, в кабинете императрицы, завязалась эмо-циальная беседа князя Потемкина с французским посланником.
Потемкин, сверкнув своим единственным глазом, весьма категорично заявил:
– Вы ведь сами подстрекаете турок против нас! Что же вы хотите после этого?
Слегка опешивший французский посланник, быстро нашелся:
– Мы вовсе их не подстрекаем! – горячо возразил он. – Но мы можем потерять всяческое политическое влияние на них, естьли, зная о ваших действиях на Кавказе и приближении ваших войск к Турции через Грузию, ведая о деятельном вооружении войск и недружелюбном поведении ваших консулов в Архипелаге, не станем советовать Порте, думать об обороне, и не доверяться слепо вашим мирным уверениям.
Князь Потемкин, уставившись на де Сегюра скептическим взглядом, сказал с недоброй ухмылкой:
– Нам приписывают предприятия, о коих мы и не помышляем! Я знаю, что распускаются ложные слухи о восстановлении Греческой империи, о будущем назначении великого князя Константина императором. Меня же представляют каким-то алчным завоевателем, вечно возбуждающим к войне. Все оное – суть выдумки! Я весьма хорошо понимаю, что разрушение Турецкой империи есть дело безрассудное. Сие сотрясло бы всю Европу! К тому же, естьли бы мы, в самом деле, имели таковое намерение, то разве не согласились бы прежде с Франциею? Мы, на самом деле, ничего не желаем, опричь мира. К тому же, всем известна пословица: «Si vis pacem, para bellum!». – Хочешь мира, готовься к войне!
Де Сегюр, выслушивая Потемкина, прекрасно понимал, что правды в его словах мало. Конечно же, князь знал, что завоевание Турции потрясет мир, но все-таки, восстановить Грецию и поставить там императором Великого князя Константина, есть огромное желание и его, и императрицы. Светлейший князь, понимая, что де Сегюр догадывается об его истинных намерениях, бросил на него уничтожающий взгляд.
– Можете ли вы, – продолжил он с повышающейся интонацией, – сказать то же самое, предпринимая действия в защиту турок даже и тогда, когда русские их еще не трогают? Мои агенты работают и ставят нас в известность о ваших происках. Для чего совсем недавно Франция послала в Константинополь инженеров и офицеров французской армии, кои укрепляют фортификации турецких крепостей и толкуют токмо о войне?
Де Сегюр паки возразил, но уже в обиженном тоне:
– Ваши грозные приготовления в Херсоне, вооружение морской эскадры, коя в полтора дня может явиться под Константинополь, заставляют нас, как союзников турок, советовать им, предпринять нужные меры, чтобы поставить себя в оборонительное и, готовое к бою, положение.