– Не ко времени, совсем не ко времени!
– Вы с ней, государыня, уж так дружны, редко таковое бывает! – заметила Протасова, ревниво поглядывая за государыню. – Я при вас никак уж двадцать пять лет…
– А с ней более сорока! – с грустью в голосе молвила государыня. – Все друг о дружке знаем. Как она мне помогала в начале моей жизни в Петербурге!
– Анна Никитична – редкий человек… Умная, приветливая, красивая.
– А ты примечаешь, Королева, кругом меня все таковые.
– Ну, я ж не токмо не красавица, а чистой воды дурнушка… Екатерина обняла ее, сказала мягко:
– Красота изнутри дороже, Анна Степановна, гораздо дороже! Я себя тоже не отношу к приписным красавицам и Анна Никитична не блистала ею…
Довольная Королева заулыбалась и вдруг предложила:
– А может статься, вашу верную подругу вознаградить как-то…
Екатерина отругала себя, что доселе не додумалась сама, и положила выслать сердечной подруге, статс-даме Нарышкиной орден Святой Екатерины. То-то ей будет радость!
Вошла Мария Саввишна, сразу устремив добрый взгляд на императрицу.
– Сказывают, матушка-голубушка, на Днепре, неподалеку от дворца стоят фрегаты сказочной красоты. Стало быть, вскорости отбываем отсель в Крым?
– Екатерина подошла к окну, потом к другому:
– Ничего не видно. Надобно выйти посмотреть. Пожалуете со мной?
Обе с готовностью ответствовали:
– Вестимо, матушка!
Екатерина всё усмехалась:
– Князь Григорий Александрович таковой выдумщик, ни на минуту не желает оставить меня без аттенции! Он пообещал, что не заскучаю на протяжении всей поездки отсель до самой Тавриды.
Надевая на выход чепец, Перекусихина, весело отметила:
– Сказано – сделано, государыня! Он ведь к чему руки не преложит – все кипит!
Государыня, благосклонно кивнув, молвила:
– Правда твоя, Саввишна! Известно, что когда сумеешь взяться за дело – и снег загорится, когда не сумеешь – и масло не вспыхнет.
Двадцать второго апреля, на следующий день после праздничного бала в честь дня рождения императрицы, пушечный залп возвестил о начале ледохода на Днепре. Через неделю, Екатерина Алексеевна, в бархатном, цвета бордо, дорожном платье с капюшоном, под пристальным взглядом придворных и сопровождающих, под приветственные крики собравшегося народа, взошла на роскошную галеру, покрашенную снаружи в пурпур и золото. За семью такими галерами следовало восемьдесят судов с пушками, солдатами и матросами. Между ними сновали маленькие суда с музыкантами, непрерывно играющими музыку. Галеры были отделаны в римском стиле и отличались огромными размерами и богатством убранства. На самой большой галере «Десна», плыла императрица с приближенными. Здесь находилась вместительная столовая, приспособленная для торжественных обедов. Флотилию со всех сторон окружали шлюпки и челноки. На них путешественники посещали друг друга. По обе стороны Днепра князь Григорий Потемкин организовал не прекращающиеся представления. По всему водному пути путешественников, на крутых берегах реки, встречали толпы народа. Места причалов были всячески украшены, народу горстями разбрасывали деньги. Екатерина была весела, любезна и заметно в приподнятом настроении. Прекрасная весенняя погода, покой, коий навевал спокойные воды реки, располагала к приятным беседам. Вели разговоры обо всем: и об истории стран, о народах, о древней Греции, Македонии, Карфагене. Однажды, в вечернее время, разговаривая за столом с молодыми дипломатами, Екатерина принялась расспрашивать их о впечатлении произведенных на них городом Киевом.
Восторженный и веселый Людвиг Кобенцель, воскликнул:
– Государыня, – это самый дивный, самый величественный, самый великолепный город, какой я когда-либо видел!
– Приятственно слышать, господин Кобенцель. Что скажете вы, Фитц-Герберт, – полюбопытствовала императрица, обернувшись к аглинскому дипломату.
– Естьли сказать правду, так это незавидное место: видишь токмо развалины да избушки, – смело заявил тот.
Екатерина усмехнулась и обратилась к графу де Сегюру:
– Ваша очередь, мсье Луи-Филипп.
Зная острый язык графа, императрица настороженно ждала ответ. Тот не замедлил глубокомысленно объявить:
– Киев представляет собою воспоминание и надежды великого города.
Императрица засмеялась:
– Можливо вы и правы… Тут уместно вспомнить русскую поговорку: «Без надежды, что без одежды: и в теплую погоду замерзнешь».
Засим, немного помолчав, императрица молвила:
– Вот, господа, ваши совершенно разные ответы, полностью отражают народы, кои вы собой представляете.
Все не без опаски заулыбались. Помедлив, государыня продолжила:
– Ну, а теперь, скажите, какие люди вам тамо особливо понравились?
Первым вызвался поделиться впечатлениями граф де Сегюр: – Мне было весьма приятственно свидеться с прибывшим из Варшавы графом Отто Штакельбергом. Я познакомился с ним в бытность мою в Варшаве, перед приездом в Россию. Однако, вообразите, он был не похож на себя в Киеве. В Варшаве он был другим человеком.
– В каковом смысле? – полюбопытствовала императрица.
Сегюр кивнул, дескать, сейчас все объясню.
– В Польше он был гордый и важный, как себя бы вел тамошний вице-король. Привычка властвовать придавала некоторую важность его движениям и медленность его речи, что показывало в нем сильного человека, который привык внушать уважение и заставлять молчать. Здесь же, при вашем дворе, Ваше Величество, он превратился в придворного, едва заметного в толпе. Мне даже показалось, что я вижу развенчанного монарха.
– Он и был развенчан, – ответила с сарказмом императрица, – мне донесли, что в Польше он вел себя слишком дерзко, пользуясь своей властью, однако, – императрица усмехнулась, – надобно отдать ему должное: он сумел выпутаться из неприятного положения.
Граф де Сегюр, неожиданно, даже для себя, рассмеялся. Успокоившись, он, оглядев всех, увидел, что императрица и все остальные недоуменно поглядывали на него, ожидая объяснение оному смеху.
– Мне рассказывали, господа, – начал граф, – что барон Тугут, будучи проездом в Польше, пожелал представиться королю Станиславу. Войдя в залу аудиенций, он увидел человека, обвешанного орденами и окруженного высшими сановниками двора. Приняв его за короля, барон сделал перед ним три поклона. Ему заметили, что он ошибся, и указали на короля, коий сидел в углу и запросто разговаривал с двумя-тремя лицами.
– Да-а-а-а, – заметил фон Кобенцель, поглядывая на императрицу.
– Вот такие у меня вельможи! – заметила не без иронии императрица. – Однако, что-то мы много говорим о графе Штакельберге, не думаю, что он достоин того. – Она обратилась к аглинскому посланнику:
– А вы, граф Фитс-Герберт, скажете нам еще о ком-нибудь?
Поджарый граф, наконец дождавшийся своей очереди, важно изрек:
– О, Ваше Величество, мне импонировали колоритные поляки, кои толпами появлялись в нашей компании. Я познакомился с графами Браницким, Потоцким, Мнишек, князем Сапегой, княгиней Любомирской, коя, кстати, шепнула мне, что ходят слухи о десяти русских полках направляющихся в Польшу.
Екатерина, скользнув по нему своим проницательным взглядом, паки иронически усмехнулась:
– Поляки весьма пугливый народ, сие всего лишь слухи, граф! Императрица помолчала, затем обратилась к фон Кобенцелю: – Ну, а на вас кто произвел впечатление, граф?
Тот весело ответствовал:
– Мне, Ваше Величество, пришелся по душе генерал Суворов! Он весьма любопытный человек! Как я понял, он отчаянный храбрец, и, ходят слухи, что он берет чины своею саблею. Мне рассказывали, где предстоит опасное дело, трудный или отважный подвиг, начальники посылают Суворова. Сказывают, что он невежлив и груб, с равными себе, но любит своих солдат, а те его обожают. Правду сказать, он премного чудаковат и даже сумасброд, но думаю, так он защищается от многочисленных завистливых соперников.
Императрица благосклонно кивнула:
– Еще говорят, – почтительно отозвалась она, – что он ненавидит лениться, а для того, чтоб не разоспаться, держит в своей палатке петуха, коий будит его рано утром.
Все дружно рассмеялись. У гишпанского посла, графа Нормандеса, известного своей ленцой, выступили слезы, он никак не мог успокоиться и смеялся дольше всех.
– Вот еще, – вспомнил де Сегюр, – вам, Ваше Величество, представили моего земляка де Ламета, коий приехал сюда в феврале. – Императрица кивнула. – Так вот, – продолжил он, – когда Суворов встретился с Ламетом, человеком не слишком мягкого нрава, то имел с ним довольно забавный разговор, который я сей же час приведу вам, поелику я там был.
Императрица оживилась:
– Любопытно, господин посол! Рассказывайте!
Де Сегюр в лицах, меняя голос, принялся за повествование:
«Ваше отечество?» – спросил Суворов отрывисто. «Франция». – «Ваше звание?» – «Солдат». – «Ваш чин?» – «Полковник». – «Имя?» – «Александр Ламет». – «Хорошо».
Ламет, явно недовольный оным допросом, в свою очередь, обратился к генералу, не сводя с него сердитого взгляда:
«Какой вы нации?» – испросил он. – «Должно быть, русский». – «Ваше звание?» – «Солдат». – «Ваш чин?» – «Генерал». – «Имя?» – «Александр Суворов». – «Хорошо».
Оба расхохотались и с тех пор очень вежливы между собой. Довольная императрица, отозвалась о генерале с похвалой:
– Да, господа, Александр Васильевич Суворов – гордость России! Пожалуй, на нынешний день, он самый лучший и самый храбрый генерал в Российской армии, даже, может статься, во всем мире!
Князь Григорий Александрович Потемкин предупредил императрицу, что от Киева до Кайдака плыть около четырехсот пятидесяти верст, так что надобно будет запастись терпением. Поколику далее начнутся пороги, все должны будут пересесть с судов в кареты. Государыня Екатерина с удовольствием проводила время с сопровождающей ее свитой, такожде со своим любимцем, но большую ее часть – с князем Григорием Потемкиным. Она бы и вовсе проводила все время с ним, но он довольно часто, с нижайшими извинениями, отлучался.