Екатерина, благосклонно кивнув, продолжала:
– Благодаря вам, я наслаждаюсь, как государыня, а, как христианка, думая о том, что я заняла трон тех, кто некогда были завоевателями России, кто убивал, пленил русских и разорял их дома, радуюсь, что все оное позади. Теперь же, напротив, русские – владыки сих татарских земель! И так, Сокол мой, будет всегда!
Тронутый ее словами, князь Потемкин близко подошел к ней, и они крепко обнялись. Сказали друг другу еще много из того, что давно хотели сказать. Разомкнув объятья, Екатерина сердечно, хваля его, молвила:
– Все восторгаются вашими трудами, князь! – Принц Нассау-Зиген, ваш новый друг, говорят, изволил изразиться, что, наконец, ваши недруги не будут называть вас лентяем и разорителем казны.
Князь, заломив высокую бровь, несколько надменно, ответствовал:
– Радостно мне, государыня-матушка, слышать от вас, что я развеял наговоры клеветников пред своей императрицей, а все иные недруги меня не сподобятся обеспокоить.
Екатерина любила таковые моменты, когда она могла находиться в обществе Светлейшего, особливо, тогда, когда могла его хвалить и хвалить. Она видела, что князю весьма были по душе ее благоприятные и милостивые отзывы о его проделанной работе. Прекрасную атмосферу нарушил стук в дверь и вошедший Храповицский, сообщивший, что ее ждет в приемной Александр Мамонов. Князь, зная ревнивого родственника, усмехнувшись, поспешил удалиться.
К вечеру все близлежащие горы, все дома, были иллюминированы многочисленными огнями. Потемкин представил императрице Албанский полк, около шестисот человек, составленный из вооруженных лиц греческой национальности, который верноподданнически приветствовал ее. Императрица изъявила им свою благосклонность, тем, что обещала им льготы и другие милости.
Посреди всех непреходящих восторгов и восхищения, Екатерина не забывала о своих любимых внуках. Скорее, не токмо не забывала, а весьма сильно скучала по ним, как может скучать родная мать по своим детям. Поколику следующий день был днем поминовения святых Константина и Елены, а святой Константин был покровителем ее младшего внука, Екатерина велела развернуть во дворе походную церковь Старо-Оскольского пехотного полка и горячо молилась у обедни. Молилась за внуков, за себя, за Россию, за Потемкина, за близких ей людей. За молитвой пришла мысль назвать Потемкина дополнительной фамилией – Таврический. Екатерина поблагодарила Бога за посланную благую мысль.
Государыня Ея Императорское Величество Екатерина Вторая со свитой, провела в Бахчисарае целых три дни! Монархи, Екатерина с Иосифом, в сопровождении свиты, посетили Успенский монастырь и пещерный город Чуфут-Кале, осмотрели их памятники, синагогу, посетили дом еврея – Караимского старосты. Обед в тот день прошел необычайно пышный. На нем, опричь свиты, присутствовало с дюжину офицеров и генералов, в том числе, генерал-аншеф Михаил Васильевич Каховский, его брат, правитель губернии – статский советник Василий Васильевич Каховский, посол России при Порте Яков Иванович Булгаков, а такожде муфтий Мусалов-эфенди, кади-эскер Сеит-Мех-мет-эфенди и некоторые другие посланники.
В последний день, с наступлением темноты иллюминация повторилась, а утром, путешественники, в сопровождении все тех же татар-добровольцев, отправились в Инкерман через Ак-мечеть. Императрца была полна впечатлений и восторгов. Несмотря на утомительную, для ее возраста, дорогу, она ей еще не наскучила.
Храповицкий неустанно и скрупулезно правил письма государыни, пиесы, писанные ее рукой, вел журнал путешествия, пересылая сведения о поездке в Петербургскую газету, дабы народ русский знал, где их царица сей день. В дороге, сидя в карете с императрицей статс-секретарь читал ей об городе Инкермане, бывшем богатом и многолюдном поселение, прежде названного греками – Феодори, а затем переименовано в Евпаторию. За сей город неоднократно воевали. В шестьсот семьдесят девятом его взяли у готов хазары, а через восемьсот лет он стал турецким. Ныне он пуст, осталась токмо часть разрушенных стен и башен. Книга подробно осведомляла и об Ахтиарской бухте, которая простирается во внутренность залива к Инкерману в длину на шесть верст, а шириною в самом широком месте не более двух верст. Храповицкий зачитывал последние стрoчки: «Глубина бухты для больших кораблей достаточная и к самым берегам приставать им дозволяющая. Безопасный вход, иловатое дно, закрытые от ветров, со всех четырех сторон высокими горами, относят сию бухту в число наилучших гаваней в свете». Екатерина вдруг прервала чтение:
– Мы решили с Светлейшим князем переименовать Ахтиар на Севастополь, – оповестила она своего статс-секретаря.
У Храповицкого собрались морщины на лбу в попытке разгадать значение сего нового названия.
– Тополь, ведаю, в переводе с греческого – город. А что означает Сева? – спросил он.
– Означает – «Слава», Александр Васильевич. Славный город. Севастополь. Звучит красиво!
– Красиво! – согласился статс-секретарь.
Императрицу, как и всю свиту, поражали не токмо природные красоты, но и новая дорога, проложенная туда совсем недавно стараниями Светлейшего, коий с самого начала строительства ее, требовал, дабы она прокладывалась добротно, понеже он собирается ее назвать Екатерининской. Через двадцать верст, на Мекензиевом хуторе поменяли лошадей, и вскорости, они, наконец, доехали до Инкермана.
Записки императрицы:
Полномочный посланник в Турции, Яков Булгаков, отбыл назад в Константинополь.
Поезд императрицы проехал к Ахтиарской гавани и остановился у дома недавнего командующего эскадрой Черноморского флота, контр-адмирала Томаса Мекензи, умершего в январе прошлого года. Теперь его дом принадлежал Морскому ведомству и был переоборудован под путевой дворец государыни. Стены его были обшиты изнутри ореховым деревом, выше окон обиты малиновым и других цветов штофом, на окна повешены шелковые занавеси, полы устланы темно-зеленым сукном, комнаты меблированы лучшей мебелью, зеркалами и люстрами с собственного завода Светлейшего князя. Императрице он понравился. Рядом с домом находились первые постройки города: дом для адмиралтейства, кузница, часовня и ряд мазанок, крытых камышом. Для обедов и приемов был раскинут полевой стан: палатки, шатры, столы и все остальные необходимые предметы обихода.
Поколику высокие путешественники прибыли к обеду, то он незамедлительно и был подан проголодавшимся монархам и их свите. Вкушали отменную еду за веселым разговором, при звуках прекрасной роговой музыки, в прохладном павильоне, специально выстроенном, небольшом деревянном дворце на самом высоком месте горы Каламите. Екатерина, князь Потемкин, граф Фалькенштейн и некоторые другие уже завершали обед, когда императрица Екатерина Алексеевна и ее фаворит Александр Мамонов заметили, что Светлейший князь сделал какой-то знак своему адъютанту. Они не сразу заметили, как задвигался голубой бархатный занавес, коий казался просто драпировкой павильона, а на деле оказалось, что это балконные шторы. Когда они раздвинулись, перед глазами путешественников открылась изумительная, режущая глаза ярким голубым цветом, глубокая бухта, в самом центре коей, как и замыслил князь Потемкин, красовался целый флот с русскими флагами. Ошеломленное окружение государыни, на некоторое время, потеряло дар речи. Все повскакивали со своих мест, и подошли к перилам балкона. Крайне удивленные Екатерина и Мамонов оказались тамо, понятно, впереди всех. Оглянувшись на остальных, они увидели, как сметано-белое, красивое лицо Австрийского императора вытянулось, выражая не ложное изумление. Все присутствующие были изрядно потрясены, понеже трудно было поверить, что на берегу, никому неизвестной бухты, раскинулся в виде подковы абсолютно не татарский, а русский город, где в центре стоит церковь, купол коего осеняет православный золоченый крест! На рейде покачивались три линейных корабля, двенадцать фрегатов, двадцать мелких судов, три бомбардирские лодки и два брандера. Раскинувшаяся пред гостями панорама, была восхитительна, и все заговорили о своем желании спуститься и походить по берегу залива. Тем паче, что, в разгар их восхищенных восклицаний, на флагманском корабле «Слава Екатерины» был поднят кайзер-флаг: сие право, еще в Киеве, императрица изволила дать князю Потемкину, как главнокомандующему Черноморским флотом. По его знаку, из всех пушек корабли открыли огонь, коий заставил всех потрясенных зрителей замереть в немом восхищении.
Государыня Екатерина Алексеевна, не верила своим глазам. Рот ее приоткрылся и застыл в недоверчивой улыбке. Она переводила восхищенный взгляд попеременно от бухты на князя, и наоборот, не в состоянии выдавить из себя и слова. Ее великолепный Первый министр, в адмиральской одежде, с развивающейся густой шевелюрой, смотрел вперед и, не глядя ни на кого, гордо улыбался. Она не расслышала, что сказал ей Мамонов, но когда к ней обратился император, Екатерина, наконец, кажется, поверила всему происходящему.
– У вас прекрасный флот, Ваше Императорское Величество! – растерянно-уважительно молвил император.
– Сама не верю глазам своим, граф Фалькенштейн, – обретая голос, воскликнула, разволновавшаяся императрица и жестом указала на Светлейшего князя:
– Паки сие заслуга моего Первого министра, Светлейшего князя Потемкина!
Лицо Екатерины теперь выражало восторг и глубочайшее почтение. Она не могла отвести от него глаз.
– Князь, Григорий Александрович! – говорила она, обратившись к нему при всех. – Благодарение вам от меня и всего Отечества!
Потемкин, с гордым достоинством низко поклонившись, подошел к руке и более не отходил от нее, поминутно наклоняясь к ней и что-то поясняя. Окружающие с любопытством поглядывали на князя и государыню, понеже все понимали: Екатерина была весьма довольна всем увиденным досель в Таврической губернии и постоянно нахваливала своего наместника. Севастопольский же флот, это было что-то сверх всякой меры и, вестимо, за оное должно было последовать изрядное вознаграждение. А уж, все знали, императрица не поскупится!