а в нем участие, являя собой самого Петра Великого. Всем не ложно казалось, еще немного, и она сама кинется в гущу баталии. По окончании оного маневра, остывая от полученного удовольствия, Екатерина про себя заметила, что сегодни она, пожалуй, получила равное удовольствие, кое прочувствовала, увидев Севастопольский флот. Взирая на место, где решалась судьба двух государств, она глубокомысленно изрекла своему окружению:
– Смотрите, люди добрые, от чего зависит жребий государств: один день, даже несколько часов решают их судьбу. Одна легкомысленная самонадеянность уничтожила всю славу, все успехи Карла Двенадцатого. Тот, кто приводил в ужас Германию, тот самый побежден и бежал с поля Полтавского, а без того и нас бы здесь не было!
Лицо императрицы выражало радость одновременно с печалью. Князь Потемкин, прекрасно понимая ее, взяв под руку, подвел и усадил в кресло, сам встал с правой стороны. К ним подходили генералы, среди них и иностранные, недавно перешедшие на русскую службу, кои, под впечатлением от увиденного инсценированного действа, с восторгом отмечали, что никогда не видели лучших солдат!
Суворов, в солдатской куртке, украшенной орденами, подъехал к восхищенной Екатерине, которая в присутствии блестящей свиты, ласково обратилась к нему:
– Просите Александр Васильевич любую награду за ваш ратный труд! Чем я могу вас отблагодарить?
На что тот ответил быстрым, но четким своим говором:
– Я, чай, Матушка, от тебя всем доволен: разве прикажешь за постой заплатить три рубля с полтиной.
Удивленная императрица обернулась к свите. Александр Храповицкий подал ей деньги. Она тут же отдала их генералу. Суворов взял их с поклоном.
Присутствующее окружение расценили сей диалог между ними, как высокое доверие императрицы к своему боевому генералу. Сие впечатление усиливало смелый и решительный вид самого Суворова.
Екатерина чрезвычайно довольная величественным зрелищем, сожалела, что его не видел цесарский император Иосиф. Она пожаловала князя Юрия Владимировича Долгорукова в подполковники Преображенского полка, Михаил Илларионович Кутузов получил орден Святого Владимира 2-й степени, а такожде Екатерина объявила, что отныне к фамилии князя Потемкина добавлено именование – Таврический. Сие было неожиданностью для Светлейшего князя. Окинув гордым взглядом всех рядом стоящих, он подошел к императрице и опустившись на колено, приложился к протянутой ему руке. Императрица смотрела на него с таковым восхищением, что не было человека, не позавидовавшему князю Потемкину-Таврическому!
– Что за странная выходка у генерала Суворова, – спросила Екатерина князя Григория Потемкина, возвращаясь с ним и Мамоновым во дворец.
– Не удивляйтесь, государыня-матушка! – ответствовал князь Таврический. – Сей генерал известен подобным колоброд-ством.
Безбородко же, позже, объяснил ей сие поведение Суворова тем, что тот хотел обратить ее аттенцию на состояние офицеров армии, кои на протяжении многих месяцев не получали жалованья и терпели недостаток во всем.
На подъезде к Харькову, Светлейший князь Потемкин – Таврический тоже распрощался с государыней, его ждали неотложные дела. Но он обещал прибыть в столицу при первой же возможности.
– Батюшка, Светлейший князь, говорила, прощаясь с ним Екатерина, сдерживая слезы, – не говоря о прочих заслугах перед отечеством, ты – отец Черноморского флота, как Петр Первый – Балтийского! Флот на юге России – твое детище! Знаю, что дорожишь своим трудом, понеже самым дорогим кажется то, во что вложен твой труд. Ведаю, что еще многое учинишь, как наместник в Новороссии на благо Отечества и мою Славу. Горжусь, уповаю и молюсь на тебя!
Потемкин, опечаленный ее печалью, обнявшись с ней, ответствовал:
– Ну, ну, успокойся государыня-матушка, все оное я делаю не для чего-нибудь, не для корысти своей, а для нашей страны. Мне же – вящее удовольствие служить тебе и России.
Екатерина, смахнув набежавшую слезу, со вздохом промолвила:
– Ты редко пишешь мне о себе, посему, я положила оставить при тебе, твоего бывшего секретаря-бригадира Василия Степановича Попова, пусть он заботится о тебе и не забывает отписывать мне все о моем Первом министре, дорогой мой друг.
– Стало быть, возвращаете мне моего бывшего порученца?
Екатерина паки промокнула глаза:
– Возвращаю. Он человек довольно дальновидный, добрый, с разумной головой и мне самой нужон, но я знаю, что он отменно тебе во всем будет помогать. И я буду спокойна.
– Что ж, – улыбнулся князь, – быть посему!
Императорский кортеж продолжил обратный путь. В карете с государыней ехали Мамонов, племянницы Потемкина – Скавронская и Браницкая, а такожде де Сегюр и фон Кобенцель. Усталая императрица, ночуя во дворцах, по утрам принимала людей, решала вопросы местного и государственного уровня, всякий раз с удовольствием читала письма от своих, любезных сердцу, внуков и внучки, по которым невообразимо скучала, и не забывала написать им. Однако, чувствуя усталость, во многих городах, она отказывалась присутствовать на балах. И вот уже, приближаясь к Санкт-Петербургу, промелькнули города Черкасск, Белгород, Курск, Орел, Мценск, Тула, Серпухов. В дороге чаще других развлекали ее де Сегюр и Лев Нарышкин. Беседуя с ней, французский дипломат, среди прочего, задал ей весьма интересный вопрос:
– Как вам, Ваше Величество, удается так спокойно царствовать, даже на большом расстоянии от столицы вашего государства?
Екатерина усмехнулась, но ответила довольно пространно:
– В столице я оставила проверенного человека – графа Кирилла Разумовского. Средства же к успешному управлению, граф, самые обыкновенные. Я установила себе правила и начертала план: по ним я действую, управляю и никогда не отступаю. Воля моя, раз выраженная, остается неизменною. Таким образом, все определено, каждый день походит на предыдущий. Всякий знает, на что он может рассчитывать и не тревожится по-пустому.
– Удивительно! – воскликнул граф, не сводя не ложного восторженного взгляда с императрицы, к которому она давно привыкла. Однако, почувствовав, что слова ее не убедили дипломата, она продолжила:
– Некоторе время назад, мой статс-секретарь, Василий Попов, выразил удивление, касательно того, что все мне слепо повинуются и тщатся угодить. И знаете, как я ему ответствовала?
Де Сегюр, слушавший с аттенцией, воскликнул:
– Хотелось бы узнать, Ваше Величество!
– Сие не так легко, – объяснила я ему, – во-первых, повеления мои не исполнялись бы с точностию, естьли бы не были удобны к исполнению; я весьма осмотрительна и осторожна в издании моих узаконений. Я разбираю обстоятельства, советуюсь, разведываю мысли просвещенной части народа, и по тому заключаю, какое действие указ мой произвесть должон. И когда уж наперед я уверена в общем одобрении, тогда выпускаю мое повеление и имею удовольствием то, что вы называете, граф, слепым повиновением. Во-вторых, вы обманываетесь, думая, что вокруг меня все делается токмо мне угодное. Напротив того, это я, которая, принуждая себя, стараюсь угождать каждому, сообразно с их заслугами, с достоинствами, со склонностями и привычками, и поверьте мне, что гораздо легче делать приятное для всех, нежели, чтоб все тебе угодили.
Екатерина замолчав, одарила дипломата своим добрым взглядом. Де Сегюр сочувственно взглянув на нее, заметил:
– Но оное так нелегко!
Государыня, гордо улыбнулась:
– Можливо, сначала и тудно было себя к тому приучить, но теперь я с удовольствием чувствую, что, не имея прихотей, капризов и вспыльчивости, мне не трудно сим упражняться.
Де Сегюр слушал ее с открытым ртом. Граф Нарышкин смешным жестом показал, что надобно бы его закрыть. Граф поспешно сжал свои пухлые губы.
– Ну, как господин де Сегюр, вам мой ответ, – весело, подтрунивая, испросила его императрица.
– Мыслю, токмо таковой мне и следовало ожидать, Ваше Величество, – ответствовал де Сегюр с поклоном.
– Так-то, граф. Все весьма просто! – завершила беседу государыня.
Между тем, Екатерина постоянно и с большой благодарностью думала о Потемкине. Он почему-то представлялся ей еще тем совсем юным амбициозным и ревностным мальчишкой, когда лицо его всегда было повернуто в ее сторону и неотрывно смотрели влюбленными глазами. И ей казалось, что и по сию пору он остался тем молодым, неукротимым в своих желаниях, молодым человеком, желающим, чтоб она обращала на него всю свою аттенцию и ценила бы его паче других. Как же ей было не оценить гений сего человека, вдруг, на голом месте, воздвигшего целые города, переселившего множество народа чуть ли не со всего света! Построившего флот на Черном море! Благодаря своей разумной стратегии и тактике, присоединившего к России целый полуостров! И, все ради чего? Прежде всего, ради нее: дабы она увидела его радение за нее и Россию. Колико же он перенес клеветы и несусветных наветов!
Екатерина взглянула на него теперь по-новому. Собственно, она и так, колико знала его, толико он и был в ее памяти на особливом месте. Ее согревала мысль о том, что он ей родной человек, что он ей ближе и дороже всех, что токмо ему она может полностью довериться во всем, понеже Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин никогда не предаст свою государыню.
Екатерина была весьма довольна, что, совместно принятая с князем Потемкиным цель поездки в Крым, – показать Европе, что Россия твердо обосновалась у Черного моря, и никому не позволит изменить оное положение, была достигнута. В сей поездке, надобно было показать товар лицом, и Светлейший князь блестяще сумел оное учинить! Все иностранцы были в восхищении, особливо Севастополем. Но надобно было показать и военное могущество. И оное тоже было продемонстрировано: по распоряжению князя Потемкина, Суворов сумел достойно показать присутствующим иностранным военным и дипломатам силу и мощь русских солдат. Смотр войск, показательное учение, а пуще всего имитация Полтавской битвы, прошли выше всяких похвал! И иностранцы, и русские вельможи были поражены внешним видом солдат в новом обмундировании. Но самым удивительным оказалось военная выучка солдат! Многотысячные колонны слаженно маршировали, совершая сложные построения и перестроения. Как ей не быть благодарной своему Первому министру, гениальному организатору и руководителю, князю Потемкину-Таврическому!