Еще и еще раз, обдумывая результаты своей поездки, она все пуще проникалась к Светлейшему князю уважением. Зная цену государственного труда, понеже сама никогда не давала себе роздыха, она тщилась уяснить, как он смог за таковой короткий срок предпринять и развить поистине гигантскую деятельность на таком необъятном пространстве. А ведь его обвиняли в лени и постоянной праздности. Екатерина ведала: князь любил создавать видимость величественной праздности. Но, она знала своего любимого министра и догадывалась, что он прикидывался бездельником, на самом же деле, мозг его работал на благо отечества и днем и ночью, а наиболее плодотворно – ночью, когда все спали. Да и когда ему было спать, когда надобно руководить своей собственной канцелярией, в коей не менее пятидесяти человек, включая переводчиков с французского и греческого языков. Хорошо, что она оставила ему Василия Попова заведовать его канцелярией! Князь полностью ему доверяет. Молодой, расторопный помощник Светлейшего был незаменим во всех учиняемых его делах. Да и новые друзья его, таковые, как молодой, неутомимый и предприимчивый дворянин Михаил Фалеев, стал теперь его квартирмейстером, подрядчиком и соратником, а второй новоприобретенный управляющий его поместий и главный советник – еврей Джошуа Цейтлин, вполне себе хороший помощник в ведении его приватного хозяйства. Размышляя, Екатерина вздохнула: она довольна делами Светлейшего князя и тем, что его окружают не токмо враги.
Екатерина видела, что Светлейший князь завел на юге собственный двор, соперничавший с ее собственным двором. Он, подобно царю, раздает чины и имения, заботится о народе, презирает врагов во дворянстве. У него огромная свита. В городах, по ее указанию, его приветствует вся знать и народ, его приезд отмечают пушечным салютом и балами.
Екатерина усмехнулась, вспомнив, что, издавая указы от ее имени, он не забывал указывать и свои титулы и ордена, как делают обычно царствующие особы.
«Царствуй, – думала она, – царствуй, милый мой, токмо дело делай для меня и народа русского». Да! Ее Первый министр властвовал на юге, как император, и, пожалуй, ни один монарх не доверял никому толико власти, как изволит она доверять Светлейшему князю Потемкину. Но, она не боится наделять таковыми полномочиями своего венчанного мужа, понеже они верили друг другу, и отношения у них были редкостные, уникальные, каковых не было ни у кого в целом свете.
На обратном пути к Санкт-Петербургу государыня Екатерина Алексеевна заехала в Шклов, по слезной просьбе своего бывшего фаворита, генерала Семена Гавриловича Зорича. Въехала она в город через триумфальные ворота, построенные для нее еще семь лет назад, когда она ездила в Могилев на первую встречу с австрийским императором Иосифом Вторым. У ворот, как и в прошлый раз, встречал ее изрядно похудевший, но все такожде красивый, одетый по последнему слову моды, Семен Зорич. Граф Зорич был сама предупредительность: на ужин были приглашены самые изысканные местные богатеи, поданы изысканнейшие явства, прозвучали самые льстивые приветствия и тосты, приятная музыка лилась беспрерывно. Вечером, его, известный на всю округу, большой каменный театр показал императрице русские и французские пиесы, при этом декорации в ходе представлений менялись десятки раз. Танцовщики и певцы не уступали столичным, понеже в театре Зорича танцовали известные на всю Европу танцовщики и среди них – Буткевич и прима-балерина Пелагея Азаревич.
Императрица была довольна деятельностью Зорича: опричь основания и содержания Благородного кадетского военного училища, он поддерживал развитие в городе суконной, кожевенной, канатной и шелкоткацкой мануфактур.
На другой день Екатерина предприняла дальнейший свой путь. В суматошный день прибытия в Шклов, она получила от Светлейшего князя два письма, но ответить не было возможности, ибо, в спешке, заложив куда-то, не могла сразу найти.
Внуков, по просьбе государыни, повезли ей навстречу, и, к ее огромной радости, двадцать третьего июня они встретились в Знаменском. Екатерина Алексеевна гораздо повеселела. Через четыре дня все отбыли в Первопрестольную, где их бурно привечало все население Москвы. Через три дни был дан бал, на котором, не очень еще отдохнувшая императрица, все-таки присутствовала. Среди знати, вдруг появился, слегка погрузневший и изрядно поседевший, граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. Прямой и гордой походкой, он подошел к государыне и поклонился в ноги за пожалование сына, еще младенца, в Капитаны Преображенского полка. Они коротко переговорили:
– Приношу лично вам, граф, свои соболезнования касательно безвременной смерти вашей молодой жены.
– Да роды были тяжелые, – нахмурился граф Орлов, – но, Слава Богу, спасли сына, ему уже скоро год.
– Слава Богу! Думаю, из него получится настоящий Преображенец, граф!
Чтобы переменить направление тяжелого для него разговора, граф Орлов молвил:
– Слышал, Ваше Величество, молодой король Прусский учреждает Военную коллегию в семи Департаментах…
– Да, намедни читала об оном. А вот наш герой, граф Петр Александрович Румянцев, обмолвился, буде он стал бы Президентом Военной Коллегии, то подал бы первый рапорт о ее уничтожении.
Орлов искренне изумился:
– Уничтожении Военной Коллегии?
– Стало быть – так!
Орлов недоверчиво, едва заметно, ухмыльнулся:
– Любопытно он, однако, рассуждает…
Екатерина досадливо махнула рукой.
– Люди меняются, граф! Да что мы все о политике! Лучше расскажите, как поживаете, как семья, как ваши рысаки?
Рысаки были коньком графа. Последовал обширный рассказ конезаводчика, коий, правда, занял не более пятнадцати минут. Алексей Орлов, знал меру и вовремя остановился. Другие уже в нетерпении кусали губы и ногти, желая приблизиться к государыне. Напоследок он спросил:
– Ну, как там князь Потемкин обживает наш Крым?
Лицо императрицы ожило, глаза засветились:
– Теперь он прозывается князем Потемкиным-Таврическим. Она поправила рукав глазетового платья и продолжила:
– То, что сей министр сделал за десять лет своей государственной деятельности, просто поразительно, граф! На голом месте он основал города, – Екатерина стала загибать пальцы, – Николаев, Херсон, Севастополь, Симферополь, улучшил и благоустроил прежние. Каковой флот построил! Единым словом, Светлейший князь сумел воплотить наши идеи в реальность. Кстати, граф, недруги князя говорили, что реформа Потемкиным конных войск разрушила армию, но как же они меня, смею вас уверить, обманывали!
Орлов учтиво склонил голову.
– Браво князю Потемкину-Таврическому, государыня! Ходят слухи, – сказал он, – Черноморский флот подчиняется токмо ему, а не петербургскому адмиралтейству…
Екатерина перебила его:
– Да, ему! – ответствовала она. – Он его построил, он им и командует!
Алексей Орлов согласно кивнул и полюбопытствовал:
– Он является командующим и иррегулярных войск?
– И сие так! Казаки, думаю, с желанием подчиняются его руководству. Вы же знаете, граф, каков князь Потемкин-Таврический. Ему подчиняться – одно удовольствие, – добавила она с двойным смыслом, отчего граф, бросил на нее настороженный взгляд и, криво улыбнувшись, откланялся. К императрице тут же подошла чета Салтыковых, следом за ними – Волконских.
За неделю пребывания в Москве, императрица, помимо некоторых государственных дел, успела подписать указ о Бестужевском доме, теперь пожалованный ее советнику Александру Андреевичу Безбородке. А такожде нашла время подобрать подарки для своих внуков. Купила кое-какие вещи, по просьбе графа Орлова-Чесменского, для его тещи, живущей в Петербурге. Не забыла графиню Екатерину Скавронскую, день рождения коей было в середине июля. Для крепостной актрисы графа Шереметьева, Жемчуговой Прасковьи, приобрела изящную статуэтку, по просьбе своей подруги Анны Нарышкиной, попросившей об том в последнем письме.
Поезд императрицы двинулся дальше и остановился переночевать в Твери. Поутру, нашлись, наконец, утерянные письма Светлейшего князя, и она послала ему теплое, полное признательности ответное письмо:
«Друг мой Князь Григорий Александрович. Когда из Москвы к тебе я сбиралась писать, тогда твои письмы от 22 июня из Кременчуга так были засунуты, что я их, спеша, найти никак не могла. Наконец здесь, в Твери, куда я приехала вчерась, я уже их открыла. Извини меня, мой друг, в такой неисправности. Теперь на оные имею ответствовать: во-первых, расположение умов и духов в Кременчуге по отъезде моем мне весьма приятно, а твои собственные чувства и мысли тем наипаче милы мне, что я тебя и службу твою, исходящие из чистого усердия, весьма, весьма люблю, и сам ты безценный. Сие я говорю и думаю ежедневно.
Мы до Москвы и до здешняго места, доехали здоровы, и дожди за нами следовали так, что ни от пыли, ни от жаров мы не имели никакого безпокойствия. Тебе казалось в Кременчуге без нас пусто, а мы без тебя во всей дороге, а наипаче на Москве, как без рук.
В Петров день на Москве, в Успенском соборе Платона провозгласили мы митрополитом и нашили ему на белый клобук крест бриллиантовый в пол аршина в длину и поперек, и он во все время был, как павлин Кременчугский.
При великих жарах, кои у вас на полудни, прошу тебя всепокорно, сотвори милость, побереги свое здоровье ради Бога и ради нас и будь столь доволен мною, как я тобою. Прощай, друг мой, Бог с тобою. После обеда еду ночевать в Торжок.
Тверь. 6 июля 1787
За четыре эскадрона регулярных казаков благодарствую. Ей Богу, ты молодец редкий, всем проповедую.»
Выехав из Первопрестольной четвертого июля, императрица Екатерина Вторая Алексеевна с сопровождением, вернулась в Царское Село одиннадцатого июля, где ее с нетерпением ждали царедворцы и подруги – фрейлины. Анна Никитична Нарышкина, Варвара Васильевна Голицына, Варвара Николаевна Головина в слезах подлетели к не