Путешествие в Крым обошлось казне, по подсчетам Екатерины, примерно в двадцать мильонов рублев, но «шкурка выделки стоила»! К тому же, кто из королей и императоров отважился бы за чет своей страны кормить и развлекать таковое количество посланников из других стран? Вот и пусть весь мир посмотрит на богатство и щедрость Российского государства! Проделанный путь оказался поистине на пользу отечеству и в финансовом, и в политическом, и дипломатическом отношениях. По крайней мере, императрица Екатерина Алексеевна ведала, в каковом восторге остались граф де Сегюр и его друг принц де Линь. Они не уставали восторгаться богатством степного края, быстрым развитием городов, отличным устройством войска, новыми военными портами и прелестью южной природы в Крыму. Конечно, и тот и другой, расписывали об увиданном в своих письмах во Францию, Австрию, Пруссию и иные страны. Впрочем, и другие посланники не скупились в описаниях Крыма, отсылая свои письма на свою Родину. Все оное должно было, по разумению дальновидной Екатерины, привести Европу в удивление. Пусть теперь знают, каковыми источниками богатства и могущества на юге страны располагает Россия!
Сие путешествие, помимо, якобы контроля над действиями Потемкина, долженствовало, по плану императрицы Екатерины, превратиться в торжество Первого министра и ее самой не токмо пред своим окружением, всей империей, но и пред Европой и всем остальным миром. Конечно же, Екатерина тщилась показать Порте и ее союзникам свою силу, которая бы внушила ее врагам и недоброжелателям страх пред Россией.
Однако, ко всему, надобно добавить то огромное значение, которое оказало путешествие императрицы на юг страны. По ходу движения ее поезда из Петербурга до Киева, была проведена строгая ревизия губерний России, направленная на борьбу со взяточничеством, мздоимством и всяких других злоупотреблений. И как последствие сей ревизии – способствовать дальнейшему развитию страны во всех сферах, понеже улучшали свою работу все губернии, уверенные, что и их когда – то соберется навестить сама государыня. Екатерина не раз объясняла своему окружению, что она путешествует не для того, чтобы видеть города и области, кои были ей известны по планам и описаниям, но дабы видеть людей, и предоставить им возможность видеть свою императрицу, дать им приблизиться к ней, подать ей жалобы, и, таким образом, с ее помощью, искоренить злоупотребления, упущения и несправедливости, бытующие в жизни государства. Даже самый слух о возможном путешествии, полагала императрица, уже может быть полезным.
Недоброжелатели говорили, что на устройство вновь приобретенного края, Потемкин израсходовал сотни мильонов рублев. Одна Екатерина знала точную сумму денег. Она была огромна, но она не жалела об том, понеже знала – все окупится с лихвой. Естественные богатства края привлекут промышленников и торговцев в растущие города, к новым портам направятся иностранные коммерческие суда, понеже морские пристани она освободила от пошлин на пять лет. Степная часть Новороссии заселится земледельцами из России, поскольку им она предоставила большие льготы. По ее указу, крымские татары освобождались от платежа податей и других повинностей, дома их – от постоя войск, семейства – от рекрутского набора. Им было дано право свободно совершать магометанские богослужебные обряды и разбирать дела по шариату. Мурзы и простые татары такожде не были оставлены без наград. Все мурзы были возведены в дворянское достоинство по свидетельству двенадцати лиц об их благородном происхождении. Правительство, в лице Потемкина, не препятствовало переселению татар в Турцию, и, вначале, их выселилось до восьмидесяти тысяч человек. Засим, многие из них, видя разумную политику России и не найдя обещанных льгот в Турции, просились обратно. Однако, сам Шагин-Гирей, подписавший отречение от ханства четыре года назад, и проживающий то в Воронеже, то в Калуге, по приезде императрицы, стал настойчиво проситься уехать в Турцию, мотивируя сие тоской по всему мусульманскому, и по своему народу, который, в массе своей, проживал теперь там. Императрица не стала препятствовать его отъезду: что ж его держать? Знать, «коли не сошлись обычаем, не бывать и дружбе».
Записки императрицы:
Депеша, полученная от Якова Булгакова, сообщила о том, что еще первого июня, по наблюдению русского резидента Пизани, великий визирь Юсуф-паша, поддерживаемый имамами, янычарами, подстрекает чернь, чтобы запугать Султана и внушить, что народ хочет войны, а инако он взбунтуется. Их армия, насчитывающая триста тысяч, сдерживается токмо волей султана, коий настроен на мир.
Колиньера, помощника де Сегюра по посольским делам, распирало от любопытства. Который день он все расспрашивал товарища о поездке на юг. Граф токмо вернулся из Гатчины, куда Великий князь Павел Петрович вызвал его и принца де Линя, дабы в подробностях из первых рук расспросить о путешествии в Крым. Колиньер, расспрашивая де Сегюра, все вздыхал, видимо, от зависти, что ему никогда не придется принять участие в таковом путешествии.
– С кем из наших соотечественников вам пришлось там встретиться, граф? – жадно вопрошал он.
– Всего лишь с троими.
Колиньер удивился:
– Токмо троими?
Де Сегюр пожал плечами:
– Могло быть и более, но, по случаю глупостей, наделанных недавно в России некоторыми молодыми французами и, такожде из опасения, чтоб сие не повредило моим намерениям сблизить Россию с Францией, и рассеять предубеждение императрицы противу нас, я принужден был просить господина министра и отца моего, чтобы они реже и осторожнее дозволяли нашей молодежи выезжать в Россию. Они меня поняли, поелику в Киев прибыли токмо два француза, оба достойные люди: Александр Ламет и граф Эдуард Дилльон. Лафайет тоже желал приехать, но понеже он был выбран в члены Собрания государственных чинов, то и не мог исполнить своего намерения. Императрица сожалела об оном: она весьма сильно желала познакомиться с ним.
– А как она приняла Эдуарда Дилльона и Александра Ламета.
– С отличным благоволением. Ты ведь знаешь, что умная, честолюбивая государыня любит покорять собой аттенцию людей, особливо достойных, поколику они, всем известные по имени, достоинствам, подвигам, талантам, успехам в свете, премного распространяют славу монархов, польстивших их самолюбию.
– Да, особливо с Ламетом не соскучишься.
Луи де Сегюр рассмеялся, вспомнив забавный случай.
– Раз, между Ламетом, – принялся он рассказывать, – и императрицей зашел разговор о дяде Ламета, маршале де Брольи. Императрица Екатерина Алексеевна восторгалась подвигами полководца, потом вдруг изразила сожаление: «Да, мне всегда было жаль французов, что сей знаменитый маршал, слава и украшение своего отечества, не имеет детей, которые наследовали бы славу его имени и были бы так же известны в летописях войны».
Колиньер засмеялся вместе с де Сегюром, но Колиньер продолжал любопытствовать:
– Ну, и что дальше, – нетерпеливо расспрашивал он.
– Что дальше? Ламет ответил: «Сие замечание было бы лестно для маршала, но, к счастью, оно ошибочно. Ваше Величество имеет о нем неверные сведения: дядя мой такожде счастлив в женитьбе, как и на военном поприще: у него большое семейство: он отец двадцати двух детей».
– Ах, как императрице было неловко, должно быть! – воскликнул Колиньер.
– Наверное, – предположил де Сегюр. – Хотя, на самом деле, как она могла знать об оном количестве детей маршала?
Колиньер, переварив рассказ Сегюра, снова приступил к нему с расспросами о путешествии. Граф часа два рассказывал в подробностях приключения. Среди прочего ему, вспомнился генерал Каменский, с коим он познакомился в Киеве. Рассказ о нем более всего поразил посольского помощника.
– Сей генерал, – рассказывал де Сегюр, – человек живой, суровый, буйный и вспыльчивый. Один наш соотечественник, мсье Бопье, напуганный его гневом и угрозами, пришел ко мне искать себе убежища. Он в страхе поведал мне, что, определившись в услужение к Каменскому, он не мог довольно нахвалиться его обхождением, покуда они были в Петербурге, но как скоро господин увез его в деревню, все переменилось. Вдали от столицы сей генерал превратился в дикаря: он обходился с людьми своими, как с невольниками, беспрестанно ругался, не платил жалованья и бил за малейший проступок иногда и тех, кто не был виноват. Не стерпев такового обращения, Бопье убежал и приехал в Киев. Здесь его предупредил один доброжелатель, что сей генерал поклялся отменно отметелить его, естьли он попадется ему в руки.
Колиньер слушал с расширенными глазами. Сегюр возмущенно говорил, что сей рассказ соотечественника весьма возмутил его, и он, отправившись к генералу, объявил ему, что не потерпит такого обхождения с французом. Каменский нашел странным, что де Сегюр вмешивается в дела его слуг и объявил, что, несмотря ни на что, он разделается с ним. Словом, граф потребовал обещание оставить несчастного в покое, иначе пожалуется самой императрице. Токмо из боязни разгневать государыню, Каменский отстал от напуганного Бопье.
– Меня б он не побоялся, он готов был пойти со мной на дуэль, – довершил свой рассказ де Сегюр. – Слава Богу, что его страшит гнев императрицы или Потемкина! В конце концов, он обещал исполнить мои требования, и мы расстались.
– Знаю, таковые русские встречаются, – прокомментировал Колиньер. – У себя дома, они деспоты, а на людях – сама доброта. Похоже, он ненормальный человек… Бедные его солдаты!
Оба помолчали, пока Колиньер не испросил:
– Вы ведь сегодня были у Великого князя. Как он? Как полюбопытствовал о поездке?
– Расспрашивал подробно. Когда я заметил, что не все было осмотрено императрицей из того, что планировали, он, вспылив, выпалил: «Вот почему женщине не положено управлять, тем паче такой огромной страной!»
Колиньер осуждающе покачал головой:
– Больно горяч! Пора б ему знать, что горячность мешает, спокойствие же помогает.
– Вспыльчив, но, пожалуй, отходчив.