– Правильно я полагаю, что главнокомандующий Потемкин, ваш друг, совсем не таков, как Великий князь?
Де Сегюр, хмыкнул:
– Ну, что ты сравниваешь несравнимое? Князь Потемкин на своем месте! За что ни возьмется, уж конца добьется! Он никогда не смотрит на часы, и его подчиненные следуют за ним, просиживая за карточным столом. Но в то же время, князь успевает просматривать горы бумаг, даже во время игры в карты или шахматы.
– Словом, – эдакий Юлий Цезарь.
– К слову сказать, у него довольно много талантливых и энергичных единомышленников, он не мешает им проявить себя, к примеру, среди них Александр Суворов. Знаю, такожде, что князь почитает главным своим достижением, что добился назначение главнокомандующим Черноморского флота своего друга, Федора Ушакова.
Рассказывая, де Сегюр, паки весело заулыбался. Кивнув Колиньеру, сказал:
– Ты бы лучше спросил, что и как князь Потемкин откушивает за столом…
Колиньер сделал любопытствующее лицо:
– И что же изволяет откушать ваш Потемкин?
Де Сегюр сел лицом к спинке стула, оперся левой рукой и принялся перечислять, загибая пальцы правой:
– У него на обеденном столе икра с Каспийского моря, лосось с Волги, телятина из Архангельска, баранина из Бухары, молочный поросенок из Польши. И изрядное количество оного он умудряется впихивать в себя. Можливо себе таковое вообразить?
Колиньер, покуда еще обдумывал сообщение о кулинарных изысках Светлейшего князя, де Сегюр продолжил:
– А потом… – он поднял палец и тихо добавил:
– А потом наступает время любви. Ту из любовниц, которая на то время занимает главенствующее положение, называют старшей султаншей.
У Колиньера загорелись глаза.
– И кто же у него в султаншах?
– О! – граф махнул рукой, – у него их много. Это отдельная история.
Екатерина наблюдала, как восторги, кои она высказывала по возвращении из Крыма окружающим, не всех радовали. Завистники закатывали глаза к небесам, кривили губы и, молча, завидовали. Потемкин знал об оном отношении к себе. Сегодни она отправила ему письмо:
«Друг мой Князь Григорий Александрович. Письмо твое я получила на сих днях и из оного увидела, колико тебя обрадовало мое письмо из Твери. Между тобою и мною, мой друг, дело в кратких словах: ты мне служишь, а я признательна. Вот и все тут. Врагам своим ты ударил по пальцам усердием ко мне и ревностию к делам Империи. Радуюсь, что ты здоров. От фруктов прошу иметь воздержание. Слава Богу, что нет болезни и больных.
Дела в Европе позапутываются. Цесарь посылает войски в Нидерландию. Король Прусский противу голландцев вооружается. Франция, не имев денег, делает лагери. Англия высылает флот и дает Принцу Оранскому денег. Прочие державы бдят, а я гуляю по саду, который весьма разросся и прекрасен. Прощай, Бог с тобою.
Из Царского Села. Июля 27, 1787»
На следующий день она получила от князя внеочередное, но важное письмо:
«Всемилостивейшая государыня, Исполняя Высочайшую Вашего Императорского Величества волю о заведении столь нужного здесь для Адмиралтейства навигационного училища, положил я, опричь народных школ, все принадлежащие губерниям, Высочайше мне вверенным, училища соединить, дабы начать вдруг обучением большего числа учеников. Сие будет основанием Екатеринославского университета, которого цель будет к морскому употреблению. Греки врожденную имеют способность, то я сим всеподданнейше прошу повелеть: их уже в Петербург более не отсылать, а училище, тамо находящееся, присоединить в Екатеринослав, оставя теперь находящихся доучиться, где я приказал завести класс навигационный.
Господин церемониймейстер Мусин-Пушкин из усердия берется иметь надзирание в мое отсудствие за греческим училищем. По охоте и прилежности его будет правление хорошее. И я на него, как на себя, надеюсь. Благоволите, Всемилостивейшая Государыня, ему препоручить должность директора к управлению подо мною помянутого училища.
Как школы народные должны быть приуготовлением к вышним классам, то не благоугодно ли будет и в тех преподавать краткое понятие о навигации, об архитектуре морской и номенклатуру терминов. Таковые ученики с основанием вступать уже будут и при начале их учения откроется способность каждого. Из Харьковского училища и Кременчугского прошедшие геометрию скоро поспеют на море, и я все силы к обучению их употребить приказал.
Из солдатских детей много отданы в мастерствые. Естьли Бог поможет, то в краткое время обойдемся без заимствования. Для Екатеринославских строений нужон архитектор. Я не знаю, где взять, то и прошу снабдить меня оным.
Матушка Государыня. Слава Богу, сохранившему тебя здраву во все трудное путешествие, которое нам навеки останется приятнейшим напоминовением. Будь, моя матушка родная, здорова и во всяком удовольствии. Я бы тебе душу свою отдал, естьли бы возможно было. Столь ты меня осыпала милостьми. Осенью мы будет сеять леса, садить сады, а потомки наши раз-сказывать будут: вот роща, которую Екатерина Великая приказала посеять; вот дерево каштанное, которое она приказала сажать на песчаных местах; а пивши хорошую воду, воспоминать будут о твоем попечении. Теперь везде тут ключей около Екатеринослава найдено уже двадцать. В Кременчуге жар несносный и духота. Я еду в деревню жить, в семидесяти верстах отстоящую, да и все разъезжаются.
Что пишете мне, матушка, об Александре Матвеевиче, и я то же об нем скажу. Притом верьте, что очень его люблю.
Куда бы хорошо, матушка, естьли бы Голландия довела французов до драки с англичанами.
Прости мне, безценная благотворительница. Я по смерть вернейший и благодарнейший подданный
Князь Потемкин-Таврический»
Екатерина, еще раз, мысленно поблагодарила Всевышнего за то, что у нее есть таковой министр, коему до всего есть дело. Теперь вот его волнует морское образование детей. И как ей после сего не чтить, не уважить его?
Записки императрицы:
29 июня, архиепископ Платон возведен в сан митрополита. Сюда прибыл гишпанский полковник граф Франсиско Миранда с письмом от генерал-фельдмаршала Петра Румянцева-Задунайского для вице-канцлера графа Остермана. Был у меня, сей гишпанец показывает незаурядные знания и многие другие достоинства. Однако гишпанский министр граф Нормандес и поверенный в делах г. Маканаз тщатся доказать, что сей граф никакой не граф, а оное имя себе присвоил, после какого – то преступления у себя в Гишпании, что с трудом верится. Словом, пробыв здесь недолго, он отправился в Швецию с моим письмом к нашему посланнику Андрею Разумовскому. Засим он держит пусть в Лондон.
Сегодни получена депеша от нашего посла в Гишпании, Зиновьева, тоже пишет, что Миранда – авантьюирист. Как мог его пригреть князь Таврический?
Прошли какие-то недели, после завершения путешествия в подлунный мир, и в жизни Екатерины, казалось, наступил новый период любви и благоденствия. Ко всему, стала известна радостная новость: наконец, отбыла из Петербурга на своей элегантной, но потрепанной, яхте, изрядно надоевшая ей и всему двору – аглинская герцогиня Элизабет Кингстон. Не получилось у сей миледи, ни за какие посулы, заманить к себе, три года назад, в Лондон, племянницу Светлейшего князя – Татьяну Энгельгардт, да и сам князь, почти сразу потеряв интерес к молодящейся, одевавшейся, как молоденькая девушка, герцогине, перепоручил ее заботам своего молодого адъютанта – Михаила Гарновского, который сам вскорости стал ее полюбовником. Естьли б не наводнение семьдесят седьмого года, Кингстонша, как прозвали ее в народе, в тот же год покинула бы брега Невы, но пришлось остаться, дабы отремонтировать яхту. Надобно отдать должное сей герцогине: она вложила свои капиталы весьма разумно, купив в Везенбергском уезде мызы, на которых развернула винокурение, а для сбыта продукции винного завода, приобрела «Красный кабачок» на Петергофской дороге, тот самый, где она заночевала с княгиней Екатериной Дашковой в ночь вступления на Российский престол. Не успела Екатерина порадоваться приятному известию, что яхта герцогини Кингстон оставила брега Невы, как государственные заботы и хлопоты вновь потребовали ее энергии и аттенции. Ее посланник в Польше, Отто Штакельберг, прислал депешу с сообщением, что Порта обратилась ко всем нациям и принцам магометанской веры, вплоть до Великой Татарии и Бухары, с призывом совместно противостоять опасности, которой подвергается религия и империя из-за планов, которые вынашивают европейцы, желая увеличить свои владения за счет Османской империи. Стало известно, что Маврогени, молдавский господарь, сообщил Порте сводный план, согласованный между двумя имперскими дворами и Веницианской республикой, к коему должон был примкнуть и Неаполь, относительно полного раздела Европейской Турции. После получения сей предательской информации от господаря Маврогени, двенадцатого августа был арестован Яков Булгаков. Порта потребовала от русского дипломата заведомо невыполнимые требования: возвращения ей Крыма, признания Грузии вассальным от нее государством, открытие турецких консульств в городах России и аннулирования Кучук-Кайнарджийского мира. Ее чрезвычайный и полномочный посол в Турцию, Яков Булгаков, естественно, отверг их. Не смотря на то, что за русского посла благородно просил у султана Хамида французский дипломат Шаузель, пятого августа Булгаков, вместе с сотрудниками посольства, был арестован и заточен в страшную тюрьму, Семибашенный замок, что означало начало войны. Султан тайно, до объявления войны, послал к Очакову эскадру. Таким образом, Порта, несмотря на подписанный ими вечный мир, вероломно нарушила его. Турция имела намерение взять реванш!
Екатерина была вне себя! Кабинет-секретари Александр Безбородко и Александр Храповицкий тщились успокоить ее:
– Государыня, в крепости Севастополе, вы сами изволили узреть, на якоре стоят пять линейных кораблей, двадцать фрегатов, множество мелких судов и восемь линейных достраивающихся кораблей.