Император, как ты увидишь из бумаг, пред сим к тебе присланных, готовит 120 тысяч, с коими действовать намерен, и множество генералов пожаловал, в числе которых и Линь.
Ласкать агличан и пруссаков – ты пишешь. Кой час Питт узнал о объявлении войны, он писал к Семену Воронцову, чтоб он приехал к нему, и по приезде ему сказал, что война объявлена и что говорят в Цареграде и в Вене, что на то подущал турок их посол, и клялся, что посол их не имеет на то приказаний от Великобританского министерства. Сему я верю, но иностранные дела Великобритании неуправляемы ныне аглинским министерством, но самим ехидным Королем по правилам Ганноверских министров. Его Величество уже добрым своим правлением потерял пятнадцать провинций. Так мудрено ли ему дать послу своему в Цареграде приказания в противность интересов Англии. Он управляется мелкими личными страстьми, а не государственным и национальным интересом.
Касательно пруссаков, то им и поныне, кроме ласки, ничего не оказано, но они платят не ласкою, и то может быть не Король, но Герцберх. Их войски действительно вступили в Голландию. Что французы теперь скажут, посмотрим. Они, кажется, вступятся, либо впадут в презрение, чего, чаятельно, не захотят. Король Французский отдался в опеку, зделал Принципал-министра, отчего военный и морской министр пошли в отставку.
На тот год флот большой велю вооружить, как для Архипелага, так и для Балтики, а французы скажут, что хотят. Я не привыкла учреждать свои дела и поступки инако, как сходственно интереса моей Империи и дел моих, и потому и державы – друг и недруг, как угодно им будет.
Молю Бога, чтоб тебе дал силы и здоровье и унял ипохондрию. Как ты все сам делаешь, то и тебе покоя нет. Для чего не берешь к себе генерала, который бы имел мелкий детайль. Скажи, кто тебе надобен, я пришлю. На то даются Фельдмаршалу Генералы полные, чтоб один из них занялся мелочию, а Главнокомандующий тем не замучен был. Что не проронишь, того я уверена, но во всяком случае не унывай и береги свои силы. Бог тебе поможет и не оставит, а Царь тебе друг и подкрепитель. И ведомо, как ты пишешь и по твоим словам, «проклятое оборонительное состояние», и я его не люблю. Старайся его скорее оборотить в наступательное. Тогда тебе да и всем легче будет. И больных тогда будет менее, не все на одном месте будут. Написав ко мне семь страниц, да и много иного, дивишься, что ослабел! Когда увидишь, что отъехать тебе можно будет, то приезжай к нам, я очень рада буду тебя видеть всегда.
По издании Манифеста о объявлении войны Великий Князь и Великая Княгиня писали ко мне, просясь: он – в армию волонтером, по примеру 1783 г., а она – чтоб с ним ехать. Я им ответствовала отклонительно: к ней, ссылаясь на письмо к нему, а к нему – описывая затруднительное и оборонительное настоящее состояние, поздней осенью и заботами, в коих оба Фельдмаршала находятся и коих умножают еще болезни и дороговизны, и неурожай в пропитании, хваля, впрочем, его намерение. На сие письмо я получила еще письмо от него с вторительною прозьбою, на которое я отвечала, что превосходные причины, описанные в первом моем письме, принуждают меня ему отсоветовать нынешний год отъезд волонтером в армию. После сего письма оба были весьма довольны остаться, разславляя токмо, что ехать хотели. С неделю назад получила я от Принца Виртембергского такожде письмо с прозьбою его определить в армию. Сему я ответствовала пречистым, но учтивым отказом, чем и сестра и зять довольны же.
Прощай, мой друг, набор рекрутский приказан. Мекноб прощен будет. Ты пишешь, чтоб Грейга послать со флотом, – я его пошлю, но не громчее ли было бы имя Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского? Однако сие между нами, и ни он не отзывается, ни я. А от изобилия мысли написала, что на ум пришло. Деньги присланы будут. Так же артиллерия в обеих армиях прибавлена. Выпуски унтер-офицер и кадет предписаны, и по прочим твоим письмам и докладам, что от меня зависит, во всем полное решение последовало. Молю Бога, да возвратит тебе здоровье.
Сентября 24 ч., 1787
Саша умен и любезен, как нельзя больше.
Я думаю. у тебя на пальцах нохтей не осталось, всех сгрыз».
Амбициозность Светлейшего не знала границ, поелику князь Таврический командовал одновременно и сухопутными и морскими силами. Как военный министр он отвечал за все границы от Швеции до Китая. Князь Потемкин командовал первой армией, граф Румянцев-второй. Помимо того, князь являлся адмиралом Черноморского флота. В то же время он руководил корпусами, сражавшимися с турками, чеченцами, черкесами водимыми шейхом Мансуром на Кубани и Кавказе. Положение было тяжелым, Потемкин с нетерпением ждал обещанное подкрепление в шестьдесят тысяч рекрутов.
Через неделю после исчезновения флота, пришла благая весть: любимец Светлейшего князя, капитан бригадирского ранга Федор Федорович Ушаков жив и сумел привести корабль со сломанными мачтами назад в Севастополь. Стало известно, что флот не вовсе уничтожен, погиб лишь один корабль, один попал в плен, у других есть повреждения и подлежат ремонту. И второе, что успокоило князя Потемкина, это разрешение императрицы, в крайнем случае, передать общее командование Румянцеву, а армию – генералу князю Репнину. Князь Таврический болезненно переживал, что взволновал государыню из-за своей чрезмерной чувствительности.
Он написал ей, что разбитый флот возвращается в Севастополь и, хоть корабли теперь на ремонте и пользовать их нельзя, но зато живы матросы, живая русская сила.
Ко дню своего рождения он получил дорогое сердцу его поздравление от государыни:
«Друг мой Князь Григорий Александрович. Поздравляю тебя с днем твоего рождения и имянин и посылаю тебе гостинец. Дай Боже тебе здоровья и всякого благополучия. Нетерпеливо ожидаю от тебя вестей. Что чаще пришлешь, то более на меня угодишь. Прощай, Бог с тобою.
Сен 30 ч., 1787 г.»
Следующее письмо ей, он отправил через день:
«Матушка Всемилостивейшая Государыня. Естьли бы Вы видели мои безсменные заботы и что я ночи редкие сплю, Вы бы не удивились, что я пришел в крайнюю слабость. Уничтожение флота Севастопольского такой мне нанесло удар, что я и не знаю, как я оный перенес. Притом же в сем, что я упустил, и Бог мне помогающ везде ставил преграды, где мог. Разрыв меня застал при двух казацких полках на Буге. Вдруг зделавшаяся тревога о ложном переходе татар чрез Буг подняла целые провинции у нас и в Польше, что насилу возвратили. Не было хлеба нигде по тем местам, куда войски шли брать новые позиции, да и генерально и в самых запасных местах не более на месяц. Теперь я так изворотился, что на все войски мои станет по будущий август. Я слаб, спазмы меня мучат всякий день, которые причиняют столь сильную ипохондрию, что я не рад жизни. На тот час просил я увольнения. Теперь и имею, отчего покойнее буду, ибо естьли б дошел до крайнего изнеможения, тогда бы мог взять отдых и, конечно, без крайности не пошлю к Графу Петру Александровичу.
Крайне не худо, ежели бы Князь Репнин был здесь. Он старее моих генералов и разделил бы со мною труды. На сих днях вооруженные суда в Херсоне поспеют. Я приказал атаковать Очаковский флот и силою, и хитростьми. Бог да пошлет свою помощь, чего я прошу из глубины сердца. Правда, как изволите писать, что и без Кинбурна Империя останется Империей. Но по настоящим обстоятельствам он крайне важен. Я имею две крепости, из которых ни одна ни людей, ни мест не защищают, но их должно защищать, также теперь и флот в Севастополе.
Болен ли я буду или здоров, но, приведя здесь все в порядок, к будущему месяцу должно и нужно необходимо приехать мне в Питербурх, ибо обо всем нельзя описать.
Не дивите, матушка, на меня, что я Вас безпокою: я не виноват, что чувствителен. И последние два донесения, ей Богу, в жару писал. И третьего дни пресильный имел параксизм.
После сего курьера я опишу все деталь и что я был должен делать, приказывать, строить, то Вы увидите, каково мое бремя. Ежели пожалуете мне Князя Репнина, то я крайне облегчен буду. По смерть вернейший и благодарнейший подданный
Князь Потемкин Таврический
2 октября 1787. Кременчуг
P. S. Чтобы послать начальствовать во флот Архипелагский Графа Алексея Григорьевича, сие будет весьма у места. Но Адмирала Грейга необходимо послать туда же, потому что мы не знаем навигации и как пользоваться ветрами. Я теперь вижу, ежели бы у нас пропустили Equinoxe, то бы флот Севастопольский цел остался.»
Дальние подступы к Херсону прикрывает Кинбурнская крепость, расположенная на косе, напротив Очакова, разделенная от косы проливом в три с половиной версты. Назначенный командующим Южной армии, генерал-аншеф Суворов, укрепив Кинбурн, вызвал для наблюдения за турками часть Севастопольской эскадры молодого адмирала Мордвинова. Моряки одной из галер, по инициативе своего командира мичмана Ломбарда, произвели внезапную атаку, на вышедший из Очакова, отряд турецких кораблей, потопив один из них. За сей подвиг Светлейший князь Потемкин произвел его в лейтенанты. Главнокомандующий отправил в помощь командующего Суворова генерал-маиора Река, дабы тот собрал к Кинбурну рассредоточенные по косе войска. В это время, турки высадили десант, коим руководили французские офицеры. Соорудив на косе пятнадцать перекопов, ложементов, как их прозвал Суворов, совершив намаз, турки предприняли наступление на крепость. Отряд генерала Суворова значительно уступал туркам по численности солдат. Тем не менее, после картечного залпа русских орудий, пехота и конница бросились на врага. В первые же минуты был убит командир янычар Эюб-ага. Суворов приказал подпустить турок как мож-ливо ближе, понеже, имея своих солдат на берегу, турецкий флот уже не мог обстреливать Кинбурн, опасаясь поразить своих. Суворов внезапно вышел из крепости с полутора тысячами пехотинцев и бросился в штыки. Завязался жесточайший рукопашный бой, проходивший с переменным успехом, – отступали то турки, то русские. Противник не выдержал удара и откатился к своим траншеям на конце косы. Русские сразу захватили десять