Бригадир гишпанской службы Уррути, маиор Таранко, капитаны Парада и Пуле обратились с просьбой направить их добровольцами в действующую армию, просьба их удовлетворена.
В середине июля из Херсона под стены Очакова доставили первые осадные орудия. Каждое из них тащили до двадцати волов. Спустя несколько дней мощные стенобитные машины бесконечной канонадой приступили к методическому разрушению пригородных укреплений. В эти дни, нескончаемым потоком к крепости тянулись армейские подкрепления. Еще четыре года назад, князь Потемкин поручил бывшему писарю войска Запорожского Антону Головатому и старшинам Захарию Чепеге, Сидору Белому и Федору Легоступову собрать тех запорожцев, кои захотят ему послужить и называли себя «Верное войско запорожское». Сидор Белый был избран ими атаманом. Год назад, по приезде Екатерины на юг, они уже составляли ее конвой. Теперь у Очакова их собралось около двенадцати тысяч. Простые солдаты любили Главнокомандующего за человеколюбие: в армии никто не смел наказывать солдата, понеже сей имел прямой к Светлейшему доступ для учинения жалоб. И офицерский состав, тоже, естьли не любил, то, по крайней мере, жаловал своего Главнокомандующего. Среди окружения офицеров князь особливо выделял своего близкого друга, бравого синеокого красавца Ивана Максимовича Синельникова, всем известного, как честного, порядочного и ответственного человека.
Русская армия имела храбрых офицеров и опытных и надежных полководцев, известных своими победами, среди которых были генералы Александр Васильевич Суворов, Николай Васильевич Репнин, всем известны были таковые молодые смельчаки, как Петр Иванович Багратион, Михаил Богданович Барклай де Толли, Осип Михайлович де Рибас, Сергей Волконский, Иван Меллер-Закомельский и многие другие. Они собирались в шатб квартире Поемкина и решали вопросы о взятии крепости. Сорока трех летний генерал-маиор Михаил Кутузов имел богатый военный опыт. Хорошо зная местность, силу и слабости крепости, он утверждал, что Очаков надобно брать одновременно со всех сторон. В темноте. Решительно, внезапно, задолго до рассвета. Но Потемкин все время сомневался, откладывая решительное наступление с месяца на месяц. Он не боялся самой битвы, он боялся не одолеть свирепых турок. Поражение для него было смерти подобно, такового позора он бы не перенес. В середине июля над Очаковом разразилась сильнейшая буря, продолжавшаяся в течение недели. Токмо погода установилась, как князь Потемкин с группой штабных офицеров уставших от долгого вынужденного сидения, положили учинить рекогносцировку на местности у осажденной крепости. Друг князя Потемкина, генерал-губернатор Екатеринославского наместничества, генерал-маиор Иван Синельников вызвался сопровождать Светлейшего. В тот день и Потемкин, и его офицеры с конницей были нарядно одеты. Появление сей блестящей кавалькады, было замечено турками и первое же выпущенное ядро чудом не задело Светлейшего князя, но обернувшись на ужасающий крик, он увидел своего, упавшего с коня друга, ударом пушечного ядра у него оторвало ногу, и в тот же день Иван Максимович Синельников умер. На похоронах губернатора, князь Потемкин, не стесняясь, плакал навзрыд. Ему передали, что перед смертью, генерал Синельников, едва шевеля губами, просил, чтоб князь не сожалел о нем и берег бы себя, ибо таких, как он в России много, а таковых, как князь Таврический – другого нет. Об оном печальном событие, Екатерина узнала от генерала Баура, адъютанта Потемкина, прибывшего с депешей о положении дел.
Екатерина ахнула. Сдерживая дрожание губ, она растерянно вопрошала:
– Иван Синельников! Ужели! Светлейший князь так к нему благоволил! Я сама знала его, как прекраснейшего человека!
Баур, склонив в печали голову, ответствовал:
– Похоронил его князь Потемкин, рыдая, Ваше Величество. Екатерина выпила стакан воды, протянутый Безбородкой, долго молчала, засим, обратилась к адъютанту:
– И что же? Не хотят турецкие бусурманы сдаваться?
– Нет, Ваше Величество и не собираются… Князь Потемкин-Таврический полагает, что тамо турки хорошо обучены и воюют, как черти. Он не хочет брать штурмом крепость, понеже не хочет больших человеческих потерь.
– А что Суворов?
– Он противуположного мнения, Ваше Величество.
– Конечно! Не инако! Летом из-за своей лихой храбрости сей генерал чуть было сам не погиб и пятьсот солдат положил, турки выставили головы несчастных на пиках вокруг крепостных стен.
– Да, Ваше Величество, – соглашался Баур, – ежели бы не Николай Репнин, генерал Суворов бы погиб. Главнокомандующий выговаривал ему, что солдаты не так дешевы, чтобы ими жертвовать по пустякам.
– Правильно говорит! – строго заметила императрица. – Однако, сам, сказывают, наш герой – князь Потемкин, командуя бомбардировкой из наших пушек, стоял во весь рост, сияя огромными алмазами на мундире.
Помявшись, генерал Баур ответил:
– Да, Ваше Величество! Главнокомандующий стоял в мундире с Вашим, государыня-матушка, портретом на груди, усыпанным брильянтами, блеском коих, стало быть, тем самым, привлекал огонь на себя.
Екатерина расширила глаза:
– Что вы говорите! Так оное и в самом деле имело место? Он что? Желает смерти себе?
Екатерина, резко поднялась, и, не спуская глаз с Баура, нервно, натыкаясь на кресла и стулья, прошлась по кабинету.
Адъютант, волнуясь, сжимая огромной рукой эфес шпаги, смущенно ответствовал:
– Нехотя, но, думаю, желает, государыня. Около него, опричь Синельникова, убило солдата и двух лошадей.
– Боже! Безумец! О чем думает сей человек, уму непостижимо!
– Поле, перед Очаковым, ровное, государыня-матушка. При появлении наших войск, турки стали полосовать их шквалом заградительного огня. А князь, сами знаете – бесстрашный человек!
Екатерина выдохнула, опустилась на диван, и с упреком посмотрела на генерала:
– Фаталист! – воскликнула она. – Он фаталист, а вы куда смотрите?
Флигель-адъютант, повесив голову, тихо заметил:
– Разве Светлейший князь кого слушает…
Рассерженная императрица, молчала с минуты две, засим испросила:
– Что же солдаты?
– Они боятся, что останутся под Очаковым до новой зимы, и паки будут мерзнуть и болеть. От дизентерии, Ваше Величество, почти никто не излечивался, каждый день умирали люди.
Императрица всполошилась:
– И что же, князь ничего не делал для них?
Генерал-лейтенант возразил:
– Отнюдь! Князь Потемкин раздал им много денег, он обеспечил их тулупами, шапками, овчинными или войлочными галошами. Спали они в утепленных палатках. И все равно умирали. Сказывают в австрийской армии еще поболее нашего мор.
Екатерина сокрушенно покачала головой, пальцы ее нервно барабанили по столу:
– Что ж он медлит? Право же, я теперь ничего так не хочу, как токмо услышать о взятии Очакова! Ужели он паки ничего не учинит до самой зимы?
Сразу после аудиенции, императрица отписала Светлейшему, выражая свое недовольство его появлением перед неприятелем во весь рост, словами:
«Уморя себя, уморишь и меня. Зделай милость, впредь удержись от подобной потехи».
Письмо вез тот же курьер, с ним она отправила князю памятное блюдо, крупный брильянт и шубу.
Записки императрицы:
Генерал-лейтенант Баур привез не самые лучшие вести.
Несмотря на то, что граф Завадовский просил графа Степана Воронцова в Лондоне, дать почувствовать секунд-ротмистру Бобринскому Алексею, что я недовольна его поведением, он все равно медлил с отъездом и вот, наконец, появился в Риге. Приказ мой – направиться в крепость Ревель и ждать графа Завадовского для дальнейших разъяснений его поведения за границей.
Пока я была в Тавриде, молодой бумагомарака Иван Крылов сподобился печатать в типографии Ивана Рахманинова ежемесясный сатирический журнал «Почта духов», тщась отобразить недостатки русского общества в форме переписки гномов с неким волшебником. Токмо что прочла два из них. Однако, в августе журнал закрыт, понеже мало подписчиков. Мыслю отослать его путешествовать за границу за казенный счет, пусть наберется ума с его рифмоплетством.
Достроен Большой Эрмитаж архитектором Ю. М. Фельтеном для хранения коллекций картин.
Еще в начале лета, из лагеря на Буге, князь Потемкин прислал государыне не очень приятное письмо о замирении со Швецией. Он писал:
«Матушка Всемилостивейшая Государыня! Мысль Ваша святая, чтоб шведов не задирать, а флот в Средиземное море отправить, ибо, задравши, нация отдаст Королю и власть, и способы. Хорошо, если бы наверное можно было истребить флот их; но они, приметя первое наше движение, отойдут к портам укрепленным, и так дело начнем напрасно и удержим флот свой, который единственной диверсией для морских сил турецких, ибо Вы изволите знать, какое ужасное неравенство между нашими силами на Черном море. Лутче стоять на дефензиве и уверять как можно гласнее двор шведский, чтобы и народ узнал, сколь Ваше расположение есть вечно с ними сохранять мир, что сие есть непреложное правило Государства нашего. Естли бы дошло как-нибудь, чтобы завелась у Вас прямо с Королем переписка, тут бы всему конец был; тогда бы в откровенности можно было ему сказать: пусть он от Порты возьмет сколько хочет, что для Вас это еще выгодно, да лишь бы сидел смирно. Вдруг с сими обстоятельствами нужно приобрести Короля Прусского, а без того, ей, много хлопот будет. Я крайне скорблю о поставленном условии с Цесарем, пусть оно токмо на случай, который не существует, и что от него зависит не привести сего в действо. Однако ж, по желанию австрийскому нас сцепить со всеми, дадутся другие стороны. Я бы думал нам самим открыть ему.
О, коли бы нашелся способ нам примириться здесь скорей, тогда бы путным образом и стремительно можно было проучить Шведского Короля, но сие долженствует остаться весьма тайно.
Я уже о сию пору был бы под Очаковом, но дожди сильные и необычайные отняли у меня способ переправиться в том месте, где была удобность. Буг, вылившись из берегов, зделался неприступен. Насилу нашли место, подавшись назад 35 верст. Какое затруднение было подымать мосты вверх, того описать нельзя. Однако ж все исправлено, и завтре все будет за Бугом. Половина давно уже между Солонихи и Чичаклеи.