В виду частых набегов чеченцев был эвакуирован гарнизон крепости Владикавказ.
С наступлением зимы и увеличением смертности в армии, князь Таврический понимал: медлить более нельзя: в Петербурге его недоброжелатели уже громко говорили о его промахах, и сама императрица, хоть и не открыто, изражала неудовольствие, в письмах же к князю настойчиво напоминала о необходимости овладеть крепостью. Он, впрочем, сам себе удивлялся: всем известный, как храбрый и неустрашимый, теперь он проявлял качества совсем не присущие Главнокомандующему. То ли его мучали какие-то предчувствия, то ли ему отказал здравый расчет при выборе благоприятного времени для штурма, то ли он ждал знака свыше. Ни то, ни другое, ни третье никак не двигало дела с места. Несмотря на сии, как ему казалось, праведные мысли, он продолжал медлить вплоть до начала декабря. И все-таки, верный знак был дан: пятого декабря толчком к бою послужило сообщение двух дежурных генералов ответственных за топливо и пропитание: они доложили Главнокомандующему, что и того и другого осталось токмо на один день. Положение сложилось так, что фельдмаршал Потемкин, скрепя сердце, вынужден был решиться на штурм Очакова на следующий же день. Сия крепость настолько вымотала его, что он пообещал солдатам всю добычу, включая пушки и казну, коя будет взята в крепости.
Наконец, шестого декабря, в четыре утра, штурм Очакова имел место начаться. Светлейший князь Таврический, во главе тринадцати тысяч казаков и четырех тысяч гусар, уже стоял на одной из батарей под крепостью Очаковым и лично командовал бомбардировкой из двадцати пушек. Прогремели пушечные удары и, под канонадный грохот, солдаты с победительными криками скорым шагом, а где и бегом, пошли на штурм. Шесть деташментов-колонн бригадиров Горича, Хрущева, барона Мейендорфа, князя Волконского, графа Львова и следующие за ними резервы под руководством командующего князя Николая Репнина, коий вел четыре деташмента с правого фланга, атаковали крепость одновременно. Отличились все полки, особливо, первый, коим командовал отменный храбрец, Петр Пален, а та-кожде казачьи полки под водительством атаманов Иловайского, Мартынова, Платова, Грекова, Кумшацкого. Особливой храбростью отличился молодой грузинский князь, прапорщик Петр Багратион, коий в составе своего Кавказского мушкетерского полка в числе первых ворвался в крепость, а такожде Михаил Барклай де Толли, проявивший храбрость и хладнокровие. Десятки полков и целые корпуса шли на крепость. Стоял лютый мороз, и кровь, лившаяся из ран, моментально застывала. Турки бешено сопротивлялись. Проникнув в крепость, русские, как лихие казаки, носились по улицам, истребляя всех на своем пути, даже после того, как крепость через три часа побоища, сдалась.
Потемкин, одетый в праздничный зеленый камзол с красной отделкой, в красных штанах, золотом сюртуке с брильянтовыми пуговицами, находясь в укрытии во время штурма, решавшего судьбу отечества, Екатерины и его, Военного министра, постоянно повторял: «Господи, помилуй!» Воспалившийся глаз был закрыт черной повязкой. Крупные губы его иногда вздрагивали, произнося молитву.
В поверженную крепость он вошел со своей свитой. Очаковского старого сераскира Хусейн-пашу привели к Светлейшему с непокрытой головой, что было недопустимо для мусульманина, тем паче, такового ранга.
– Твоему упрямству обязаны мы сим кровопролитием, – гневно бросил ему Потемкин. Хусейн-паша спокойно и рассудительно ответил:
– Я исполнил свой долг, а ты свой. Судьба решила дело.
Сераскир, чуть склонив голову, хитроумно добавил:
– И сопротивлялись мы так долго, князь, дабы сделать вашу победу еще пуще блистательной.
Потемкин, саркастически улыбнувшись, приказал разыскать чалму сераскира. Один из адъютантов доложил ему, что отец Моисей, устанавливает над одной из Очаковских мечетей православный крест. Главнокомандующий подошел туда, когда солдаты и маркитанты поднимали колокол, принесенный из лагеря, коий зазвонил и, как будто, оживотворил русский православный дух. Светлейший князь Потемкин и его свита истово крестились. Колико священников в священных одеждах приподнесли ему образ Спасителя для целования. Такожде поднесли хлеб с солью и поздравили победителя словами «благославен, гряды во имя Господне». Князь Потемкин с сопровождающими его адъютантами выстояли всю литургию.
«Вот так, принц де Линь, – думал Григорий Потемкин, – а вы полагали, что Очаков не взять…, и меня почти заставили в оное поверить…»
К вечеру князю Потемкину-Таверическому доложили, что начался грабеж, солдаты хватали алмазы, жемчуга, золото пригоршнями, посему был издан приказ прекратить погромы. Сам же, для государыни Екатерины, запасся изумрудом с куриное яйцо.
Трупов неприятеля было так много, что не было возможности все закопать в промерзлую землю. Главнокомандующий приказал вывезти их на лед Лимана. Сие огромное кладбище уже на следующий день привлекло хищных птиц и зверей.
Екатерина занималась бумагами, граф Александр Мамонов уже собирался уходить, когда сообщили, что в приемную прибыл курьер от князя Потемкина. Екатерина нетерпеливо махнула рукой. Адъютант, гремя шпагой и, по-военному топая, вошел в кабинет.
Паки пред императрицей стоял самый быстрый курьер князя Потемкина, адъютант-подполковник Карл Федорович Баур. Он примчался с донесением об Очакове за шесть дней.
– Поздравляю вас, Ваше Императорское Величество с взятием крепости Очаков! – говорил он с сияющим лицом, победительным голосом.
Глаза Екатерины расширились и остановились, впившись в глаза Баура. Она схватила поданное донесение, лихорадочно распечатала и пробежала по нему глазами.
«Из Очакова. 7 декабря
Матушка Всемилостивейшая Государыня. Располагал я принести Вам в дар Очаков в день Святыя Екатерины, но обстоятельства воспрепятствовали. Недовольно еще сбиты были укрепления крепостные, чтоб можно было взойтить, и коммуникация еще не поспела для закрытия идущей колонны левого фланга на штурм, без чего все бы были перестреляны.
Поздравляю Вас с крепостию, которую турки паче всего берегли. Дело столь славно и порядочно произошло, что едва на экзерциции бывает лутче. Гарнизон до двенадцати тысяч отборных людей – не меньше на месте положено семи тысяч, что видно. Но в погребах и землянках побито много. Урон наш умеренный, токмо много перебито и переранено офицеров, которые шли с жадным усердием и мужеством. Убит Генерал-Маиор Князь Волконский на ретраншементе и бригадир Горич на стене. Ой, как мне их жаль. Войско казацкое из однодворцев, по Вашему указу токмо что сформированное, было пехотою на штурме и чудеса делало. Их предводители донские полковники – молодые люди – оказали необыкновенную храбрость.
Матушка Государыня, какие труды армия моя понесла и колико наделала неприятелю урону, того не вдруг можно описать: услышите от турков.
Тяготят меня пленные, а паче женщины. Зима жестока, как в России. Отправлять их хлопот много. В городе строения переломаны нашими пушками. Много нужно починивать. Также забот немало – полки ввести в квартеры, тем паче, что поляки не хотят пустить.
Александр Николаевич вошел первый в крепость, а потом с другой стороны Ангальт. Армия моя почти наголову из рекрут, но когда есть Божья помощь, то все побеждает.
Пашу с чиновниками скоро отправлю в Петербург. То же и знамена. Обстоятельно не могу еще донести обо всем, как чрез пять дней.
Вернейший и благодарнейший подданный
Князь Потемкин Таврический
P. S. Полку моего подполковник Баур находился все при мне дежурным, подвергая часто себя опасности. Вы были милостивы к его отцу. Пожалуйте его полковником.»
Екатерина, оторвавшись от письма, радостно обратилась к Карлу Бауру:
– Что вы сами нам своими свидетельскими устами еще поведаете, полковник?
Тот вытянувшись, задрав голову, радостно сообщил:
– Ваше Императорское Величество, захвачено триста десять пушек и сто восемьдесят турецких знамен! И я, Ваше Величество, не полковник, а подполковник!
– Герои! Все герои! Князь пишет, особливо отличились Донские казаки! – восклицала государыня.
Кинувшись на грудь к Мамонову, она на радостях, трижды, по – русски, поцеловала его. Казалось, она сей час всех расцелует. Лицо императрицы раскраснелось, глаза лихорадочно заблестели, она переходила с одного места на другой, одаривая всех счастливым взглядом.
– А вас подполковник Баур, жалую в полковники!
Баур, задохнувшись от радости, встал пред государыней на колено, поцеловал, поданную руку.
Чрезмерно разволновавшаяся императрица, повернувшись к двери, счастливым голосом, громко позвала:
– Александр Андреевич, извольте подойти сюда,… у нас радостная весть!
Из-за двери появилась внушительная фигура Безбородки, его покрасневшее лицо, выражало беспокойное любопытство. Скорым шагом он подлетел к государыне.
При виде его, государыня затрясла перед ним письмом Потемкина.
– Граф, Очаков взят, Очаков наш! – возгласила Екатерина и передала ему листок с донесением. Тот уткнулся в бумагу.
Подав советнику депешу, она, тоном гораздо ниже, испросила Баура:
– Колико же наших полегло, полковник?
Лицо Карла Баура, излучавшее полковничье счастье, сообщило:
– Две с половиной тысячи солдат, государыня, но у турок полегло почти десять тысяч!
– Две с половиной! – ахнула императрица.
– Инако, государыня-матушка, на большой войне не бывает, – молвил Безбородко, желая успокоить ее. – Наших-то полегло даже не в два, а в четыре раз меньше!
Екатерина, было затужив, все же была в таком ударе от счастливого победного сообщения, что продолжала выказывать свою радость:
– Ах, Боже мой, полковник, – говорила она восторженно, – я готова весь мир обнять! Ваш командующий делает чудеса! Будете назад у князя Таврического, обнимите крепко и поцелуйте его за меня. И пусть сей герой скорее возвращается.