Екатерина Великая. Греческий прожект — страница 76 из 91

Вытянувшийся пред ней полковник, громко отчеканил:

– Всенепременно, Ваше Императорское Величество!

– Приглашаю вас, Карл Федорович, сегодни на обед, расскажете всем об Очакове и князе Потемкине-Таврическом в подробностях.

Баур низко склонился:

– С превеликим удовольствием, государыня-матушка!

Шестнадцатого декабря Екатерина приказала отслужить молебен по погибшим и салютовать в честь взятия Очакова сто одним залпом. Произведя Баура в полковники, она подарила ему золотую табакерку с брильянтами, князю же Таврическому передала звезду Святого Георгия и инкрустированную алмазами шпагу ценой в шестьдесят тысяч рублев.

Екатерина не могла нарадоваться: наконец-то, враги ее самого доверенного лица во всей империи должны были прикусить языки за злоречие касательно его действий на театре войны. Князь Потемкин-Таврический пристыдил своих врагов! Ее надежды на Светлейшего князя оправдались – он все-таки взял Очаков! И не мудрено, коли следом он возьмет Константинополь. Ужели их мечта о возрождении Византии так близка к осуществлению? Поверить в оное, ей-Богу, не можно!

Через день, сим же курьером, императрица отправила письмо своему победительному фавориту:

«За ушки взяв обеими руками, мысленно тебя цалую, друг мой сердечный Князь Григорий Александрович, за присланную с полковником Бауром весть о взятьи Очакова. Все люди вообще чрезвычайно сим щастливым произшествием обрадованы. Я же почитаю, что оно много послужит к генеральной развязке дел. Слава Богу, а тебе хвалу отдаю и весьма тебя благодарю за сие важное для Империи приобретение в теперешних обстоятельствах. С величайшим признанием принимаю рвение и усердие предводимых Вами войск от вышнего до нижних чинов. Жалею весьма о убитых храбрых мужах; болезни и раны раненых мне чувствительны, желаю и Бога молю о излечении их. Всем прошу сказать от меня признание мое и спасибо. Жадно ожидаю от тебя донесения о подробностях, чтоб щедрою рукою воздать кому следует по справедливости. Труды армии в суровую зиму представить себе могу, и для того не в зачет надлежит ей выдать полугодовое жалованье из экстраординарной суммы. Располагай смело армию на зиму в Польше; хотение поляков тем самым скорее паки возьмет естественное свое течение, a победоносной армии никогда не отказывают в квартирах. Теперь мириться гораздо стало ловчее, и никаких не пропущу мер, чтоб скорее к тому достигнуть.

Всем, друг мой сердечный, ты рот закрыл, и сим благополучным случаем доставляется тебе еще способ оказать великодушие слепо и ветренно тебя осуждающим. Прощай, мой друг, до свидания. Будь здоров и благополучен.

Дек. 16 ч., 1788

Известно тебе, я чаю, что Король Аглинский с ума сошел так совершенно, что четыре человека насилу его держать могут, когда приходит на него rage.

Я ожидаю за верно, что по распоряжении нужного по твоей Армии, я буду иметь удовольствие тебя видеть здесь, как я о сем уже в предыдущих моих письмах к тебе писала и теперь повт оряю».


Записки императарицы:

Екатерина Ивановна Нелидова подала на мое имя прошение уйти со двора Великого князя. Оставляю его без ответа. Пусть разбираются сами. Сумасбродный Павел повздорил с супругой, обвинив ее в том, что она готовит покушение на него. Анна Степановна утверждает, что Нелидова виновата во всех семейных скандалах в Великокняжеской семье. Мария Федоровна хочет избавиться от неугодной фрейлины, но пойти противу воли Павла не может, у нее нет ни мужества, ни самообладания, кое в избытке присутствует у Нелидовой. Мне сказывают, дабы прекратить распри, Екатерина Ивановна уехала в Гатчинский дворец. Следом за ней уехал и Павел.

* * *

Первой же после рождественской новостью восемьдесят девятого года стало сообщение о том, что аккурат в середине генваря, на Кавказе, ночью, отряд чеченцев из шести ста человек атаковал Планшетный завод возле станицы Щедринской, но был отбит командой егерей из семидесяти человек во главе с поручиком Гагариным. В депеше скрупулезно было указано, что чеченцев было убито двадцать два человека и пятьдесят утонуло в Тереке при отступлении.

Екатерина, по рекомендации князя Потемкина, представила героя – князя Гагарина к награде: орден святого Георгия 3-ей степени. Впрочем, в целом, дела на Кавказе шли ни шатко, ни валко.

Следом, пришло сообщение, что имев колико сериозных столкновений с горцами, генерал Петр Текелли отправил генерала Мансурова на рекогносцировку в верховья реки Убына, где тот был атакован горцами. В ходе сражения к ним подошла помощь от турок с восьмью орудиями. Мансуров отбивался пять часов. Примечательно, что терскими и гребенским казаками командовал Селим-Гирей, родной племянник Шагин-Гирея, а турецкой коннице командовал его отец Батый-Гирей. Селим остался победителем и вынудил своего отца оставить поле сражения. Вечером к Мансурову подошли главные русские силы, что и решило участь боя. Турки потеряли более тысячи солдат, русских из строя выбыло около двухсот пятидесяти нижних чинов.

Петербург и Москву же интересовали, в основном, события на юго-западе страны. Взятие крепости Очакова произвело исключительно потрясающее действие в обеих столицах. Сия победа паки подняла в Екатерине гордость и укрепила желание помочь православным грекам сбросить с себя османское иго.

Разговаривая с Безбородкой, Строгановым и Львом Нарышкиным, она говорила:

– Я уверена, что еще до конца лета Светлейший князь уже будет в Константинополе. Естьли оное случится, о том не вдруг мне скажите.

– Вполне может статься, государыня, князь способен на таковой подвиг, – соглашался с ее предположением Безбородко, – одно удручает – не успехи в ратном деле наших союзников – австрийцев. Их фельдмаршал Лаудон мало где успевает.

Императрица удрученно барабанила пальцами по столу.

– Да, их неудачи могут разбить наши надежды, – полагала она. – Турки, как будто мстя им за наши победы, нападают на них в самое неожиданное время, имея огромный перевес в силах. Еще сожалительно, что их император Иосиф, таковой еще молодой, но сериозно болен. Теперь у нас токмо одно утешение: успехи собственного оружия.

К приезду князя, Екатерина даже сумела накропать вирши в честь покорителя Очакова:

«О пали, пали – с звуком, с треском

Пешец и всадник, конь и флот!

И сам – со громким верных плеском —

Очаков – силы их оплот!

Расторглись крепки днесь заклепны,

Сам Буг и Днепр хвалу рекут.

Струи Днепра великолепны

Шумняе в море потекут».

* * *

Однако Светлейший князь все не ехал. После овладения Очаковым, когда военные действия затихли, его положение упрочилось настолько, что, он, гордый таковой значимой победой, положил, что ему нет необходимости сразу же отправиться в столицу, дабы скорей встретиться с государыней, коя токмо и делала всю военную компанию, что, не ложно переживая за его самочувствие, поддерживала его, успокаивала и утверждала, что победа будет за ним, князем Таврическим. Теперь же, он переехал в Яссы, затем отправился в Бендеры, где его изрядно задержало увлечение красавицей, княгиней Екатериной Федоровной Долгоруковой. И в Яссах, и в Бендерах, князь Потемкин окружил себя необычайной роскошью. Он походил на государя, живущего во дворце среди изысканного двора. Один праздник сменялся другим, его фантазия не знала границ: то он, для полюбившейся дамы, отправил в Париж специального курьера, дабы тот доставил ей туфли к балу, то на празднике, в ее честь, велел наполнить хрустальные бокалы для дам не вином, а жемчугами. Что и говорить: Светлейший князь чудил отменно! Никто и не догадывался: посылая за туфлями и чулками, князь направлял своего курьера, главным образом на разведку в недружественную страну.

Екатерина Долгорукова, преследуемая его вниманием, как-будто старалась не афишировать оное, однако не всегда сие удавалось. Однажды, подъехав на коне, он увидел ее прогуливающуюся у своего дома. На платье у груди были приколоты цветы ландышей. Князь Григорий Александрович, сойдя с коня, попросил ее дать их понюхать. Она, нехотя подала ему, но они нечаянно выпали из ее рук.

– Не беспокойтесь, графиня Екатерина Федоровна, через неделю вам доставят достойную замену, – весело крикнул князь, живо вскакивая на коня.

Тут же он направился в свой дворец и заказал своему верному секретарю Василию Попову немедля ехать в Петербург, найти ювелира и за любые деньги смастерить сей цветок из брильянтов. Через две недели Светлейший князь преподнес мастерски сделанный цветок необычайной красоты из оного драгоценного камня. Но Долгорукова, почитая его за слишком дорогой подарок, не приняла его. Разъяренный князь бросил его на землю и раздавил ногой.

Стало быть, всеми было замечено, что чудачества, коими князь предавался прежде, теперь приобрели новый размах. «Отчего же и нет? – думали окружающие. – Сам Бог велел, имея такие богатства и покровительство самой императрицы».

Екатерина ждала его и гневалась, что ни писем, ни самого победителя не может дождаться. В самом конце декабря, прибыл к ней курьер с оправдательным письмом:


«Очаков, 26 декабря 1788

Не мог, матушка Всемилостивейшая Государыня, отправить донесений моих до сих пор по причине сильных метелей, которые таковы продолжались, что версты пройтить нельзя было. Теперь время утихло. Нечего мне сказать о штурме, как он происходил, ибо он таков был, какового никогда не бывало. Можно смело сказать, что простой маневр не удастся с такой точностию. Поверьте, матушка, что это было как вихрь самый сильный, обративши в короткое время людей во гроб, а город верх дном. С какой радостию и доверенностию все шли, любо было смотреть. Управясь здесь, я по дозволению, что Вы изволили пред последним письмом написать, приеду в Петербург. Дела Ваши и мои собственные необходимо требуют.