пониже летал! Дай-то Бог, чтоб Шведский сейм выступил тоже противу своего короля. Об том печется и Егергорн Юхани Антти, финн, маиор шведской армии, адъютант командовавшего войсками в Финляндии графа Поссе, коий являет собой одного из руководителей, весьма угодной России, Аньяльской конфедерации. Сей граф тщится добиться отделения Финляндии от Швеции. Касательно оного, стремясь к своей цели, он активно ведет переговоры с русской Иностранной Коллегией и имел доверительную беседу с самой императрицей. Сожалительно, что Светлейший князь Таврический был уже в Яссах, и не мог дать полезного совета касательно последних политических интриг.
Екатерине исполнилось шестьдесят. Она, как и прежде, оставалась величественной на больших светских приемах и простой, обходительной и любезной в приватной жизни. Одевала она свою располневшую фигуру в дорогие одежды, тщательно продуманного кроя каждой детали платья. В результате все они сидели на ней идеально. Поистине, ее белошвейки были гениальны в своем деле. Не было никакой возможности, окружающим ее людям, отвести глаз от императрицы: всякий раз за ней хотелось наблюдать с новым интересом. Екатерина не забывала ухаживать за своими руками, унизанными одним или двумя великолепными перстнями. Красоте ее рук, весьма длинным пальцам, завидовали многие молодые фрейлины. Длинные роскошные, чуть с проседью, волосы императрицы были всегда идеально и с большим вкусом уложены, и, обыкновенно, украшены жемчугами или диадемой. Однако тело ее потеряло гибкость и изрядно отяжелело. Когда-то стройные ноги, особливо, после последних, четвертых родов, потеряли былую форму. Ей нелегко стало подниматься по ступенькам, а с недавних пор, все чаще ее беспокоили головные боли и несварение желудка. Как и всем женщинам в оном возрасте, ей все более хотелось душевного покоя и постоянства в отношениях с любимым. А фаворит ее, Александр Дмитриев-Мамонов, в последнее время, как она неожиданно обнаружила, не так уж и предан ей, как казалось ранее, и совершенно не ищет близости с ней: то он болен, то он у друзей, то он на охоте, то в отъезде, то просто отсутствовал. Ее неповторимый и незаменимый князь Потемкин находится на юге, понеже идет война, требующая его постоянного присутствия на театре военных действий. Оная война напрягает и ее душевное, и физическое состояние. Любимого всей душой Саши Ланского нет на белом свете уже шесть лет. О нем она не разрешает себе даже думать и вспоминать, понеже мысли о нем досель приводят ее в отчаяние. Сын Павел, по сути дела чужой ей человек, не желающий понимать ее и, тем паче, поддерживать, таится в страхе и ненависти, живя у себя в Гатчине, боясь, как бы мать не лишила его престола. Одна радость – ее милые внуки и внучки. Она давно приметила, что ее тринадцатилетний внук, Александр, тщась не показывать свои истинные желания и помыслы, научился носить маску – одну для Императорского двора, другую для Гатчинского дворца, в котором живет его отец. Константин, тоже любимый внук, но не радует бабушку своим неуемным темпераментом, явно унаследованным от отца и деда. Красивые первые три внучки тешили ее своей непосредственностью и искренней к ней привязанностью.
Прокручивая все оные мысли, Екатерина прекрасно ощущала свое не самое счастливое положение. На душе было невыносимо горько, понеже у нее складывалось впечатление, что Александру Мамонову и дела до нее нет. С головой занятая событиями, разворачивающимися на театре военных действий на юге страны, она, разумеется, реже имела возможность проводить время с ним, хотя в спальне ее он редко отсутствовал. С приездом Светлейшего князя, она, тоже занятая с ним государственными делами, не заметила, что Мамонов реже бывает в ее кабинете. Когда она обратила на оное аттенцию, то подумала, можливо, Александр Матвеевич вздумал ревновать ее к Потемкину. Но ведь он князю родственник, и Александр, как будто, никогда не опасался его присутствия. Теперь, когда она стала посвободнее, Екатерина отметила, что Александра Матвеевича не особливо волнует есть она, али нет рядом. Пуще всего его забавляют, любимые им камеи и медали, так что ей с трудом приходилось вытаскивать его из комнаты, где они хранились. В какой-то степени она понимала Александра: она сама болела «камейной болезнью». Последнее время сия коллекция особливо притягивает Красного кафтана, понеже совсем недавно, благодаря ее французскому агенту Мельхиору Гримму, была приобретена коллекция в пятьсот камей, иммигрировавшего в Россию, герцога Луи-Филиппа Орлеанского. Уразумев, что здесь что-то не так, Екатерина задумалась: не инако здесь замешена женщина… Может ли статься, что он с кем-то махается? Ужели он изменяет ей, уподобив себя предыдущему фавориту, Ивану Римскому-Корсакову?
Проведя небольшое расследование, Екатерина выяснила, что ее тридцатилетний фаворит влюблен в одну из ее фрейлин, но непонятно в кого именно. Однако, как далеко зашли их отношения никто не ведал. Узнав об том, Екатерина была совершенно выбита из колеи, понеже сия перемена была совершенно некстати: ее критический возраст шестидесятилетней женщины не располагал к новым любовным отношениям на виду у всего двора. Екатерина положила подождать до полного выяснения создавшегося положения. Несмотря на то, что она являла собой человека крепкого характера, избежать слабостей женской природы ей было не по силам: как бы того ей не хотелось, но время изрядно состарило ее лицо, вместе с тем сохранив молодость сердца и женское самолюбие, кое было изрядно оскорблено, посему, редкий вечер она не плакала в подушку.
В один из скучных вечеров, когда, по обыкновению, Мамонов паки где-то запропастился, Екатерина послала за своей самой давней и любимой подругой Анной Никитичной Нарышкиной.
Разговаривая с Анной Никитичной, она заметно невесело отвечала на ее вопросы.
– Ну, что стряслось, душа моя, Екатерина Алексеевна? – участливо и настойчиво выспрашивала ее Нарышкина. – Токмо скажи мне, птичка моя, я ведь всем твоим врагам душу вытрясу.
Екатерина, отложив вышивальные пяльцы, отворачивая лицо, грустно поведала:
– Саша мой… Мамонов, с ума меня сводит: ревнует ко всем подряд, даже к женщинам. А сам холоден стал, целует, как будто дань отдает, обязанность выполняет…
Анна Никитична жалостливо пожала ее руку, обняла. Засим, отсев он нее, выпалила:
– Ахти – великое дело! Мамонов! Да таковых Мамоновых пруд пруди! Кто он таков? Откуда взялся? Что из себя без тебя представляет? Чуяло мое сердце, негодный он человек… Гони его в шею! Я тебе устрою другой «случай», лутче оного приищу, родная моя… Вон один около меня все ходит, грезит тобою… Красавец!
Екатерина, как будто не слышала ее:
– Вот и Александр Матвеевич все твердит: «Я вас не достоин»…
Анна Никитична, расширив глаза, грозно посмотрела в пространство:
– О каком достоинстве он смеет говорить! Да, он с первого до последнего момента вовсе и не был достоин вас, матушка моя! Достоин он! Боже мой! – насмешничала она. – До него так и не дошло, что никто из них вас не достоин. Это вы их изволите удостаивать! Снисходите! Думает, сей крендель, влез в душу и все! Нет уж! Выведем его на чистую воду, пущай погодит немного!
Нарышкина, выпустив пар, осудительно покачала головой:
– Можливо, государыня моя, он с кем-то махается? – спросила она. – Понеже, все оное весьма подозрительно: где-то пропадать, болеть чуть ли еженедельно… Тут что-то не так.
– Сказывают, он влюблен в одну из моих фрейлин, но не знают в кого именно.
Никитична, от неожиданного признания подруги, выпучила глаза. Встав с места, она вперила руки в боки:
– Надо ж, каков глупец! Полный глупец! Стало быть – махается! Нет, пришла пора мне представить вам моего Платона Александровича Зубова.
Швырнув в сторону пяльцы, Екатерина, сдерживая сердечную боль, сдавленно бросила:
– Какой еще Зубов! Окстись, оставь, Никитична!
Нарышкина нежно поцеловала ее в щеку и отпрянула в удивлении: у императрицы брызнули слезы. Екатерина Алексеевна, обхватив лоб рукой, прикрыла глаза. Слезы катились неудержимо.
Анна Никитична, сама чуть ли не прослезившись, принялась ее увещевать:
– Ну, вот еще, Катенька! Стала бы я лить слезы из-за щенка неотесанного, коий ногтя твоего не стоит! К тому же – неблагодарного! Где таковое видано, чтоб лес по дереву тужил? Ты у нас лес, а деревьев, таковых, как Мамонов – несчетное количество, государынька наша!
Она замолкла на мгновенье, затем продолжила свои увещевания:
– Сдается мне, что голубь наш сизокрылый, на самом деле – ворона в павлиньих перьях. Да и, можливо, тебе все оное показалось, радость моя?
Екатерина, сдерживая слезы, молчала, глядя куда-то мимо.
Анна Никитична, нахмурилась:
– А прикажите мне, государыня, я все прослежу за ним, посмотрю из-за кого он стал таким несносным. Я быстро ему шею намылю! Как я, намедни, было, намылила вашей подруге, княгине Дашковой.
Екатерина, шмыгнув носом, с любопытством посмотрела на подругу:
– А что таковое стряслось? – спросила она, промокая глаза, вышитым своими руками, розовым носовым платком.
Нарышкина оживилась, грустные ее глаза посветлели:
– Ах, матушка, вы не представляете, что за оказия имела место намедни! Сей час тебе будет не до слез, напротив – посмеешься.
Анна Никитична удобно уселась около государыни и, ласково заглядывая ей в глаза, принялась рассказывать:
– Вчерась, наш непутевый боров со свиньей, подрыли забор и направились на дачный участок к соседке нашей, княгине Екатерине Романовне. Вы там, Екатерина Алексеевна, давно не были. Так вот, княгиня, надобно отдать ей должное, недавно сумела свой дом достроить, и разбить у себя красивый цветник. А наши свиньи, не долго думая, решили поживиться ее цветами. Княгиня, как раз, дома была.
Екатерина хмыкнула:
– Воображаю…
– Нет, голубка моя, не представляете…
– Что же она учудила?
– Ни много ни мало, приказала заколоть их!