Екатерина усмехнулась:
– Такая княгиня кровожадная!?
– Стало быть, да. Так вот… мой муж чуть было ее саму не убил… вы же знаете характер моего Александра.
– Да уж, не сахар, наш обер-шенк.
Екатерина подумала о странностях Нарышкина: в быту такой на вид неприступный мужчина, а в постели, судя по жалобам жены, ни рыба ни мясо. Бедная его жена до сих пор в том положении, в каком сама Екатерина была в начале своего замужества со своим законным мужем, покойным Петром Федоровичем. Но сие положение ее подруга переносила как-то легко.
– Одним словом, – бойко продолжала Никитична, – мой Сан Саныч сегодни подал на нее жалобу в Софийский нижний суд в управу Благочиния Петербурга. Говорит, ее цветы за шесть рублев не стоят наших свиней за восемьдесят.
Анна Никитична выразительно посмотрела на Екатерину, стараясь рассмешить ее.
Обе прыснули и засмеялись.
Все еще вытирая слезы, императрица с иронией заметила:
– И будут его превосходительство обер-мундшенк Нарышкин бесконечно судиться с ее сиятельством Екатериной Дашковой, Двора Ее Императорского Величества статс-дамой, Академии наук директором и прочая и прочая…
Анна Никитична, довольная тем, что отвлекла подругу от тяжелых мыслей о Мамонове, поддакнула:
– Загрызут друг друга. Оба не отличаются уступчивостью. Они и прежде из-за пяти пограничных саженей не здоровались, а теперь…..
Екатерина, загнув бровь, заметила:
– Крутой нрав княгини и неуступчивый – графа, вот дело и дошло до суда. Хоть бы не дошло до смертоубийства. Несчастные люди! – глубокомысленно заключила она, и в самом деле, забыв на время о своем любимце.
Великий князь Павел Петрович получил известие о смерти генерал-аншефа Петра Ивановича Панина, брата бывшего своего воспитателя, покойного Никиты Панина.
Сидя в гостиной Гатчинского дворца, среди своих приближенных, Павел Петрович, повесив нос, говорил, с опечаленным видом:
– Не могу поверить, что в Москве скончался Петр Иванович Панин! Брат моего наставника Никиты Ивановича! Я так был к ним обоим привязан!
– Скоропостижно скончался, никто и не ожидал, – скорбно поглядывая на мужа, с сочувствием в голосе, отметила Мария Федоровна.
Адмирал Григорий Кушелев с чувством большой потери, молвил.
– Каков был человек! Герой!
Павел Петрович, как будто сам себе, молвил:
– Из всех кого я знаю, едино Петр Иванович никогда не искал ласки перед императрицей и ее фаворитами. Мне известно, что он всегда смело и прямо изрекал свое мнение, и единый из всех сенаторов позволял себе открыто не соглашаться с государыней.
Секретарь наследника, Обольянинов, обратился к нему с утешительными словами:
– Ну, не унывайте, Ваше Императорское Высочество! Петр Иванович, как и Никита Иванович, много сделал для вас и России, пусть земля ему будет пухом! Таковых, как он, отечество никогда не забудет!
Комендант Гатчины, Сергей Плещеев, тоже посочувствовал: – Да-а-а-а. Не стало такого полководца!
– Что и говорить: таковых, как он мало в целой империи. Их – по пальцам перечесть. Взять хоть, нашего дипломата Якова Булгакова, недавно истребованного из Семибашенной темницы.
Кушелев смотрел в рот Великого князя. Услышав известие об освобождении Булгакова, он сокрушенно поделился:
– Сказывают, он жил в крепости в каморке, как медведь в берлоге, на пять шагов в течение всей войны.
– Восемьсот двенадцать дней.
– Господи помилуй! – воскликнул Кушелев. – Как же его семья?
– Он не женат, но от какой-то француженки имеет двоих сыновей, кажется. Представь, что он за человечище! – говорил восхищенно Павел Петрович. – Сей человек во время заточения занимался переводом аббата де-ла-Порта «Всемирное путешествие» из двадцати семи томов.
– Да-а-а-а, – глубокомысленно, хотя никаких мыслей вовсе и не было, протянул фаворит Великого князя, камердинер Иван Кутайсов.
– И оное не все: он еще перевел поэму «Влюбленный Роланд», – сказал Великий князь.
Кулешов восхищенно качнул свою красивую, слегка поседевшую голову:
– И что же? Каковая ему уготована судьба теперь?
– Отправлен послом в Польшу. Награжден деньгами и поместьями в Белоруссии.
– Да, – вздохнул князь Куракин, всего лишь на шесть лет Петр Иванович пережил своего брата Никиту Ивановича. Каковые были мужи!
Кукешов поведал:
– Как Петр Иванович любил свою жену, Марию Родионовну, урожденную Ведель! Он постоянно, даже во время войны не хотел с ней расставаться и брал с собой.
Секретарь Великого князя, Обольянинов пояснил:
– Мария Родионовна – его вторая жена. Первая, кажется, урожденная Татищева умерла лет двадцать пять назад от чахотки. Все их семнадцать детей тоже умерли в младенчестве, об том говорила вся Москва и Петербург.
– Новая жена тоже народила ему много детей, – заметил князь Куракин.
Павел Петрович, вспомнив о некоторых советах своего воспитателя, о его конституционных замыслах, незаметно для себя высказался вслух:
– Да, сей человек значительно опередил свое время!
– Еще как опередил, – отозвался Куракин, как будто читая его мысли, – он, еще десять лет назад, а то и раньше, был озабочен составлением конституции, по примеру Британии. Хотя, вестимо, верховная власть всегда должна принадлежать государю.
– А что такое конституция? – задал вопрос Иван Кутайсов. Алексей Куракин с важностью изъяснил:
– Из нее следует, что государь не может действовать своевольно, а должен уважать законы.
Кутайсов, сдвинув свои крутые сросшиеся брови, моментально возразил:
– А я с оным не согласен! Полагаю, что государь должон действовать своей волей, самодержавно. И все тут! Когда Великий князь будет императором – он сам будет править по своему усмотрению! – сказал он, оглядываясь на Его Высочество.
Александр Куракин бросил взгляд на наследника, тот сидел с опущенными вниз глазами. Стало быть, он не разделял чьих-то взглядов. Но чьих? Куракин почувствовал, что высказался слишком открыто, а главное, совсем некстати.
Разрядить обстановку взял на себя, молодой камер-юнкер Федор Ростопчин:
– Господа, а ведь мало кто знает, что Петр Панин первый ввел в нашу армию егерей, состоящую из стрелков и легкой конной кавалерии.
– Он же написал и «Полковничью инструкцию», – оживился наследник. – Очень ценный манускрипт, скажу я вам. Мы с Кушелевым обсуждали его.
– А как отнеслась к его смерти государыня? – вдруг испросила Великая княгиня Мария Федоровна.
Павел Петрович поморщился. Князь Александр Куракин отозвался с сарказмом:
– Ну, как Ея Величество может отнестись к оному? Поверьте, Ваше Высочество, весьма равнодушно!
Великий князь запальчиво заметил:
– Сие ее приватное дело: она не любила генерала-аншефа, прежде всего, понеже он был братом моего наставника, Никиты Ивановича Панина, коий, как страстный поклонник Фридриха Второго, сумел воспитать и во мне любовь к нему. А мать моя терпеть его не могла, как и не терпит нынешнего прусского короля Фридриха-Вильгельма. Ну, не глупо ли? – вопрошал Павел Петрович, не глядя ни на кого, презрительно улыбаясь.
Храповицкий обожал свою императрицу. Все обожали ее, но вот граф Морков, на взгляд Александра Васильевича, был каким-то равнодушным, касательно государыни. Сидя в одном кабинете с ним, Безбородкой и Трощинским, Храповицкий вдруг сказал:
– Императрица, пользуясь затишьем в делах, читает по шести томов в день.
Морков сразу же отреагировал:
– Ну, ты, Александр Васильевич, хватил: стало быть, оное – не возможно. Шесть томов!
– Оне сами хвалились мне, – возразил Храповицкий.
Морков сделал саркастическое лицо:
– Можливо тогда представить, как оне читают… И что же государыня Екатерина Алексеевна читают?
Храповицкий, с любопытством наблюдая за реакцией Моркова, ответствовал:
– Что-то из философов. Но, среди прочих книг, она читает «Кларису» Ричардсона и другие романы. Кажется, даже новую детскую книжку читает вместе с внуками, не помню точного названия, про Алису в стране чудес.
Морков пренебрежительно бросил:
– Сие сочинение аглинского писателя Льюиса Кэролла. Хм… Государыня весьма умна, но знания ее случайны, имеют немалые пробелы.
– Особливо в географии, – согласился Дмитрий Трощинский.
– В географии? – усомнился Морков.
Трощинский поведал:
– После путешествия в Крым, оне спрашивали меня, какие реки служат границей между Россией и Турцией.
– Ах, Дмитрий Трофимович, оне просто запамятовали, – досадливо отмахнулся Морков, к тому же спроси кого из Иностранной Коллегии – не все знают, каковые там реки.
– Опричь того, – не сдавался Трощинский, оне осведомились, колико градусов долготы занимает ее империя. Ей назвали число. Тогда государыня заметила, что ей привели ту же цифру, что еще до присоединения Крыма и Белоруссии!
Безбородко насмешливо уточнил:
– Стало быть, вы, Дмитрий, хотите сказать, что оне не понимает, что завоевание сих провинций не могло изменить измерение ее громадного государства в отношении градусов долготы?
Получив утвердительный ответ, Безбородко кивнул:
– Здесь тоже нет ничего удивительного. В оных градусах не все мужчины разбираются. А о дамах и говорить не приходится. И к чему ей знать оное, имея армию помощников?
Храповицкий, специально, изрек:
– Я бы сказал, что из наук ей ближе история…
Морков и тут не смолчал:
– Но и тут они у государыни довольно поверхностны.
Безбородко усмехнулся:
– Что же вы хотите? Академиев она не заканчивала, образование у нее домашнее, и то не законченное. А правит Россией лучше всех Европейских монархов. Я бы сказал: гениально правит!
Марков, пригладив свои рыжие волосы, сухо согласился:
– То есть доподлинная правда. У нее природного ума хоть отбавляй! Говорят же: «Не отесан кряж, да навес держит».
Безбородко цокнул языком и, подняв указательный палец, сказал: