.
Не гладко складывались и отношения с союзниками. Австрия не спешила вступить в войну, зато направила в ставку Потемкина своего официального представителя принца Шарля-Жозефа де Линя. Дружеские отношения де Линя с русской царицей и Потемкиным времен путешествия в Крым, казалось, гарантировали широкое поступление информации и влияние на союзников. Поведение нашей героини разочаровало Иосифа II. «Он думал иметь команду, взять Белград, — писала императрица о де Лине 18 октября, — а вместо того его шпионом определяют». Из перлюстрированного письма Иосифа II к де Линю Екатерина увидела, что союзники желали отдалить русских от Молдавии и Валахии. «Да и из Галиции пропитания не обещают, а оставляют всё себе, — замечала она, — но следует привести их в разсудок и заставить действовать сообразно с тем, что приличествует нам равно как и им»[1211].
Промедление Вены объяснялось волнениями в австрийских провинциях Нидерландов. Иосиф II вынужден был отрядить войска на подавление сепаратистов. Уже после смерти австрийского императора в 1790 году Екатерина рассказывала Гримму: «Неустрашимость Иосифа II, которая, смею сказать, иногда вредила ему, представилась мне воочию, когда мы получили в Крыму первое известие о смутах в Нидерландах. Он стал говорить со мной об этом, я решила откровенно высказать ему свое мнение; признаюсь Вам, его ответ испугал меня». Екатерина имела в виду решимость союзника немедленно подавить мятеж вооруженной рукой. Она готова была возразить и посоветовать ему прислушаться к требованиям голландцев. «Но, видя, что он остроумнее и красноречивее меня, я замолчала, дав ему, однако, почувствовать, как бы я стала рассуждать в подобном случае».
Трудно поверить, но Екатерина принадлежала к числу людей, которые не сразу находились в споре, были крепки задним умом, терялись во время разговора с более речистым и напористым собеседником. Нашей героине, прежде чем принять решение, нужно было долго его обдумывать, поэтому она и не любила резких поворотов в политике, отступлений от ранее намеченного плана. Но интересы своей державы императрица помнила твердо и не позволяла себя сбить. Заканчивая отзыв об Иосифе, она писала: «Он, конечно, знал местные условия, которые мне не были известны, а мои мысли по обыкновению были приложимы только к моей стране»[1212].
Венцом политической бестактности австрийцев был план военных действий, предложенный Иосифом II русскому командующему. «Вот письмо императора, которое должно служить общим планом войне, оно содержит в себе ход военных действий, исполнение которых предоставляется Вашим войскам, смотря по обстоятельствам». Названный план не обнаружен, но о сути предложений Иосифа II известно из его перехваченного письма к принцу де Линю. Император высказывал непонимание «растянутостью коммуникаций» у русских. Он считал, что союзникам незачем держать дополнительные силы на Кавказе, тогда как их можно употребить против Турции в помощь австрийцам. По его мнению, Россия напрасно разбрасывала корпуса на необозримом пространстве.
Еще в письме Потемкину 18 октября Екатерина весьма здраво рассудила: «Что император пишет о стороне Кавказа, он худо понимает, что тем самым турецкая сила принуждена делиться и, естыти б у нас тамо не было войска, то бы татары и горские народы к нам бы пожаловали по-прежнему»[1213]. Между тем Кавказ располагался куда ближе к театру боевых действий, чем Нидерланды, ссылаясь на волнения в которых Иосиф II медлил с объявлением войны Порте.
Каждый из союзников тянул одеяло на себя. А пока австрийский двор находился в нерешительности, Потемкин советовал императрице воспользоваться посредничеством Пруссии в каком-нибудь малозначительном деле в Константинополе, чтобы тем самым продемонстрировать туркам, что они напрасно рассчитывают на помощь этой державы. Ситуация была удобной: прусский король только что заявил о своем благорасположении к России в связи с тем, что не она первая начала войну.
Екатерине идея крайне не понравилась, она восприняла ее как колебания и отход от ранее намеченного плана. «Система с венским двором есть Ваша работа, — писала императрица. — Сам Панин, когда он не был еще ослеплен прусским ласкательством, на иные связи смотрел как на крайний случай»[1214]. Екатерина была раздражена против складывавшегося англо-прусского альянса, имевшего ярко выраженную антирусскую направленность, и презрительно именовала политику нового прусского короля Фридриха Вильгельма II и Георга III — geguisme (от прозвищ этих королей «frere Gu» и «frere Ge»). Эта политика включала в себя противодействие видам России на Черном море и на Балтике руками ее соседей, то есть Турции, Швеции и Польши, при сохранении за Англией и Пруссией внешне нейтральной, а если возможно и посреднической роли. «В настоящую минуту нет насчет проектов никого выше братьев Ge и Gu. Перед ними все флаги должны опуститься… О, как они должны быть довольны собой, подстрекатели турок»[1215], — писала императрица осенью 1787 года Гримму.
Екатерина предпочитала держаться с Пруссией твердо и решительно. «Излишнее смирение нездорово для государства»[1216], — рассуждала она. «Вследствие происков Ge и Gu в Константинополе, последний по наущению первого предложил мне свое посредничество. Вы можете судить, было ли оно принято: пусть их стряпают где угодно, только не у меня»[1217].
Прекрасно понимая, что сближением с Пруссией Екатерина не хочет обидеть союзников, Потемкин прямо сказал де Линю: «На что так грубо отвечать услужливой Пруссии, которая предлагает 30 000 человек или деньги? Излишняя гордость всегда вредна». В данном случае он демонстрировал австрийцам, что, если они в ближайшее время не вступят в войну, Россия может повернуться лицом к пруссакам.
Наконец 30 декабря, в канун Нового года, Екатерина сообщила корреспонденту, что Австрия предприняла неудачную попытку овладеть Белградом. «Лучшее в сем случае есть то, — заметила она, — что сей поступок обнаружил намерения цесаря перед светом и что за сим уже неизбежно война воспоследует у него с турками»[1218]. Однако официально разорвать отношения с Портой Иосиф II отважился только через месяц — 29 января (9 февраля).
Записки императрицы к Безбородко этого же времени ясно показывают, что она отдавала себе отчет в двойственном поведении австрийцев. «Берегитесь от цесарской совершенной опеки, — предупреждала Екатерина, — и не ждите от них помощи военной, от которой отклоняться будут; не забывайте, что мы имели от цесарцев дурной мир, и что мы ими оставлены были двойжды»[1219].
Шаткая позиция австрийцев заставила Екатерину внимательнее отнестись к предложениям союза с Польшей. С конца января 1788 года между Петербургом и Елисаветградом начался обмен документацией по этому поводу. «Не давайте сему делу медлиться, — убеждал Потемкин Екатерину в письме 15 февраля, — ибо медленность произведет конфедерации, в которые, не будучи заняты, сунутся многие»[1220].
Единственным способом привлечь Польшу на свою сторону князь считал обещание земельных приобретений: «Им надобно обещать из турецких земель, дабы тем интересовать всю нацию… Они, ласкаясь получить государству приобретение и питаясь духом рыцарства, все бы с нами пошли… Тут иногда сказываются люди способностей редких, пусть здесь лучше ломают себе головы, нежели бьют баклуши в резиденциях и делаются ни к чему не годными»[1221].
Согласно проекту союзного договора, который постепенно начал осуществляться еще до его официального подписания, польская сторона обязывалась сформировать на средства России три бригады так называемой «народовой кавалерии». Командовать ими намеревался Ксаверий Браницкий, зять светлейшего князя, и, таким образом, эти части переходили под непосредственное руководство русского фельдмаршала. 26 февраля Екатерина наконец согласилась обещать Польше приобретения за счет Турции. Однако ее отношение к альянсу с Варшавой оставалось скептическим. «Выгоды им обещаны будут. Если сим привяжем поляков и они нам будут верны, то сие будет первым примером в истории постоянства их», — замечала императрица. Уже четверть века участвуя во внутренних делах Польши, Екатерина вынесла твердое убеждение, что близкий контакт представителей русского и польского дворянства вреден для ее державы. Те олигархические претензии на власть, которые в России предъявляла только высшая аристократическая «фронда», в Польше, казалось, были неотъемлемой частью общих для всей шляхты настроений. Поэтому императрица стремилась уклониться от возможной службы поляков в составе русской армии. «Поляков принимать в армию подлежит рассмотрению личному, ибо ветреность, индисциплина… и дух мятежа у них царствуют; оный же вводить к нам ни ты, ни я, и никто, имея рассудок, желать не может»[1222].
Среди богатых польских магнатов было немало таких, о чьей службе в русской армии Екатерина не хотела и слышать. «Если кто из них, исключительно пьяного Радзивилла и гетмана Огинского, которого неблагодарность я уже испытала, войти хочет в мою службу, — рассуждала императрица, — то не отрекусь его принять, наипаче же гетмана графа Браницкого, жену которого я от сердца люблю и знаю, что она меня любит и помятует, что она русская. Храбрость же его известна. Также воеводу Русского Потоцкого охотно приму, понеже он честный человек и в нынешнее время поступает сходственно с нашим желанием»