Поздняк стал вспоминать те случаи, которые были между его сослуживцами за последнее время. Каждый раз, что бывали провинившиеся, Трощинский относился беспощадно строго. Он слыл за справедливого и доброго начальника, а скольких людей погубил своею строгостью. Старик подьячий, потерявший несколько бумаг с полгода назад, был тотчас же исключён со службы. Бумаги нашлись через неделю у извозчика в санях, а старик не был всё-таки принят обратно на службу. Он запил с горя и спился…
– Нет, от Дмитрия Прокофьевича не жди помилования! – вслух воскликнул Поздняк. – А царица сама простила бы… Да, простила бы. Верно… Да, да…
И Поздняк начал ходить взад и вперёд по берегу и повторять на разные лады:
– Да… Да… Да… Да…
Вместе с тем он стал думать о невесте, вспомнил её последние слова, её уверенность, что всё обойдётся счастливо.
– Легко сказать… А как быть?.. Помолишься – ничего не будет! Молись не молись – ничего!..
Поздняк тяжело вздохнул, глянул ещё раз искоса на гладкую, ясную Неву и отошёл от берега.
– Это не уйдёт. Утопиться всегда успеешь…
Молодой человек двинулся тихо по берегу и вдруг, подняв опущенную голову, увидел на синеве неба ярко сиявший крест. Он даже вздрогнул. Синий купол храма сливался с синевой небес, и золотой, сверкающий, будто пылающий крест казался в пространстве. Мало этого… В этом сиянии креста была какая-то особенность, таинственно подействовавшая на несчастного сенатского секретаря. Тысячи раз в жизни видел он сияющие кресты на храмах и не находил в них ничего особенного. А теперь этот крест грозно сверкнул на него, ослепил его… Он, казалось, будто шевелится, то, казалось, улетает в вышину…
– Как ты смеешь, грешный человек, глупый человек, говорить, что ничего не будет от молитвы! – будто произнёс кто-то тихо над ухом Поздняка.
Молодой человек оглянулся… Он был один. Никто не мог этого сказать ему.
Крест на храме будто говорил это своим чудным сверканьем.
Поздняк вдруг пошёл скорее, прямо к храму, и всё прибавлял шагу. Через минуту он почти бежал, будто боясь опоздать.
– Неправда… Неправда… – повторял он шёпотом и даже не понимал сам, откуда взялось это слово и что оно значит. А этим словом он отвечал сам себе на своё внутреннее смущенье, на свои сомнения, на свою безнадёжность. – Неправда… Помолюся – царица простит. А как до неё дойти – Господь на душу положит. Да, Господь укажет…
С этим шёпотом на губах Поздняк вошёл в церковь Троицы, где шла вечерня. Он стал в уголке, опустился на колени и, не крестясь, закрыл лицо руками.
– Я же не виноват. Видит Бог, не виноват. Да. Он видит. И она тоже увидит. Она… царица… Она милостиво поклонилась Настеньке. Улыбнулась ласково… И мне она так же может поклониться… И я ей всё скажу… Скажу: простите! И она простит…
Слёзы были на глазах Поздняка, когда он поднялся на ноги… Ему подумалось, что он не молился, а так только, рассуждал сам с собой. А вместе с тем сладкое, спокойное чувство сказывалось ясно на сердце, даже будто разлилось какою-то теплотой по всему телу. Тревоги и смущения не было больше в нём. Отчаяния от безвыходности положения не было и тени.
Всё казалось теперь просто. Совсем просто.
– Поехать в Царское Село, стать на дорожке, около обелиска, где всякое утро проходит царица. И ей всё сказать. Ей самой… И она простит… И Дмитрию Прокофьевичу прикажет простить его.
И Поздняк вдруг ахнул от удивления. Кто же это его надоумил ехать в Царское и стать на дорожке? Никто… Рассказ Настеньки. Не побывай она там и не повидай царицу, то и ему теперь не пришло бы на ум сделать это…
– Чудно! Милость Божья! – зашептал Поздняк. – И как просто… А ранее на ум не приходило… Побежал было топиться… А надо в Царское… И царица простит!
Молодой человек вышел из церкви улыбающийся, почти радостный и, повернув к Петербургской стороне, бодро зашагал по улице…
Через четверть часа он снова был уже в домике Парашиных и входил на крыльцо.
– Иван Петрович!.. – вскрикнула Настенька. – Ах, слава тебе Господи! Ах, как я намучилась! Думала, что вы уже… Ах, Господи помилуй!.. Идите, идите… Слушайте… Я надумалась… Нет, идите…
Настенька, взволнованная, румяная, с заплаканными глазами, ухватила Поздняка за руки и потянула за собою в дом.
– В Царское вам надо сейчас ехать. К дяде… Всё ему сказать… А то прямо к той скамеечке, где я сидела…
– Я за этим к вам пришёл, – отозвался Поздняк, грустно улыбаясь. – Нам обоим одно и то же на ум пришло.
– Я молилась… И мне будто кто шепнул… – воскликнула девушка с сияющими глазами.
– Я тоже, Настенька…
– И царица всех простит! Вот ей-Богу… Я знаю… знаю… Всем сердцем…
– И я тоже, Настенька.
И жених с невестой, довольные, спокойные, почти счастливые, перетолковали подробно о тайном предприятии.
VI
Около полуночи телега выехала по дороге в Царское Село и двигалась рысцой и шагом. Часа в четыре утра Поздняк был уже в Царском, около домика священника.
Женщина, служившая у батюшки в кухарках, узнав, что приезжий – жених Настеньки, о котором было немало разговоров за последнее время, вызвалась тотчас же разбудить батюшку.
Поздняк, по-прежнему смущённый, но несколько менее, чем накануне, в коротких словах объяснил, в чём дело. Священник вздохнул, подумал и наконец выговорил:
– Вы и моя Настенька – умники! Дело не простое – бедовое, но всё ж таки, прежде чем бежать топиться, следует счастье испробовать. Матушка царица всему миру известна. Она и агнец кротости, и змий мудрости. Да, сударь мой, как решили, так и поступайте. Недаром всё это пришло вам на ум среди молитвы. Обождём час, и я вас сведу и поставлю на то самое место, где всякое утро проходит царица. Только молите Бога, чтобы вот эта тучка всю вашу судьбу не переменила… – показал священник на небо. – Если пойдёт дождик, не выйдет царица на прогулку.
– Тогда я прямо отсюда в Неву… – глухо проговорил Поздняк.
Ровно через час в одной из аллей Царскосельского парка, около обелиска, сидел на скамейке молодой человек в сенатском мундире, бледный, взволнованный, и мутными глазами поглядывал всё в одну сторону.
В парке была полная пустота и тишина. Не было ни души. Наконец вдалеке, среди чащи зелени, показались на дорожке две дамы и тихо двигались по направлению к тому месту, где был Поздняк.
Он встрепенулся, перекрестился, потом вытер затуманившиеся глаза.
Дамы подходили всё ближе. Поздняк отошёл несколько от лавки и стал на колени. Он снял шапку, бросил её на землю около себя, взглянул ещё раз на двух дам, которые были уже шагах в пятидесяти от него, и невольно от внутренней тревоги скрестил руки и опустил голову.
Чем ближе слышалось шуршанье платьев, тем более мутилось в голове молодого человека. Он едва дышал.
– Что вы? – раздался над ним мягкий голос.
Он поднял голову и увидел перед собой императрицу, которую, как и всякий петербургский чиновник, видал часто, но всегда издали и всегда в другом одеянии, нежели теперь.
Но, однако, он тотчас же признал царицу, несмотря на то что на ней был простой серый капот и простой белый чепец, подвязанный бантом под подбородком. Он хотел отвечать, но язык его не шевелился.
– Кто вы? – выговорила императрица.
– Несчастный, ваше императорское величество! – проговорил наконец Поздняк.
– Что с вами?
И Поздняк, вспомнив слова невесты: «Пуще всего не оробейте», вдруг почувствовал в себе храбрость отчаяния. Вкратце, в нескольких словах, передал он своё преступление.
– Совершенно разорвали? – спросила императрица.
Поздняк сунул руку в боковой карман и вынул два куска указа.
Государыня посмотрела и произнесла что-то по-французски, обращаясь к своей спутнице. Затем она довольно долго думала.
– Да… Трудно, очень… – произнесла она наконец. – Скажите, Дмитрий Прокофьевич не знает, конечно…
– Никак нет, ваше величество. Ничего не знает.
– Скажите, кто писал этот указ… сенатский писарь?..
– Я сам писал, ваше величество.
– Вы?.. О, тогда другое дело… Это на ваше счастье. Вы, стало быть, можете точно скопировать его?
– Могу, ваше величество… Точнёхонько…
– Верю. Но можете ли вы сдержать слово, можете ли не рассказывать всю жизнь никому какую-либо тайну? Если я помогу вам, обещаетесь ли вы никогда ни слова не проронить… дать мне слово и держать его крепко?
– Клянусь, ваше императорское величество. По гроб жизни умолчу. Помилосердуйте!
– Успокойтесь! Слушайте… Ступайте же домой, перепишите этот указ точь-в-точь так же, до единой буквы, а завтра будьте здесь с новым указом. Но возьмите с собой, – прибавила Екатерина, улыбаясь, – чернильницу и перо.
И государыня двинулась далее.
Поздняк остался на коленях и глядел ей вслед. И только когда императрица уже скрылась в чаще, он пришёл в себя, схватил себя за голову и не знал, проснулся ли он, во сне ли он всё видел или всё это действительность.
Прошли сутки. Точно так же в семь часов утра, на том же месте, около обелиска, прохаживался взад и вперёд тот же сенатский секретарь, но он был почти в том же счастливом состоянии, в каком находился несколько дней назад. Он считал себя уже спасённым.
Наконец с той же стороны появилась снова также государыня в сопровождении дамы.
Поздняк взял со скамейки белый исписанный лист, пузырёк с чернилами и, достав из кармана гусиное очиненное перо, снова опустился на колени. Но этот раз он смотрел на приближающуюся государыню со смутным восторгом на сердце.
Императрица приблизилась, кивнула головой и улыбнулась.
– Здравствуйте! – произнесла она, принимая из рук Поздняка чисто и красиво переписанный лист.
Точь-в-точь такой же указ, до малейших мелочей, скопировал чиновник.
Государыня взяла у него перо и обмакнула в пузырёк с чернилами, который он держал.
– Встаньте! – выговорила она.
Императрица отошла к скамейке, хотела нагнуться, потом собралась было опуститься на одно колено, чтобы положить бумагу на скамейку и подписать её, но остановилась в нерешительности.