Корберон закатил глаза:
– Вот это – да-а-а!
Разумовский рассмеялся:
– Да ты, я зрю, и поверил! Много ли чего сказывают! Отец утверждает, что это всего лишь сплетни, дабы подорвать авторитет государыни.
– Сплетни? Тогда уж весьма настойчивые сплетни, понеже я уже слыхивал их от других лиц. Сказывают, у нее такожде есть любимая камер-юнгфера Марья Саввишна и камердинер Захар Константинович. И что они обязаны с появлением нового фаворита, в тот же день обедать вместе с ним. А в десять часов вечера, когда императрица уже в постели, Перекусихина вводит очередного фаворита в опочивальню, одетого в китайский шлафрок, с книгой в руках, и оставляет его для чтения в креслах подле ложа государыни.
Разумовский, не дослушав, высоко закинув голову, расхохотался:
– Ну, далее – понятно…
Корберон забежал вперед перед шагающим Андреем, заглядывая ему в лицо.
– Потом что?
Андрей насмешливо продолжил:
– А на другой день Перекусихина выводит его из опочивальни и передает Захару Константиновичу, который ведет его в приготовленные апартаменты. Затем Захар Зотов почтительно докладывает фавориту, что Всемилостивейшая государыня Высочайше соизволила назначить его при Высочайшей особе своей флигель-адъютантом, подносит ему мундир флигель-адъютантский с брильянтовым аграфом и сто тысяч рублев карманных денег.
Рассказ свой Разумовский перемежал смехом. Корберон, недоверчиво таращась на друга, спросил:
– И все? Более нечего тебе сочинить?
– Отчего же! Сказывают, обычно утром государыня выходит под руку с фаворитом прогуляться в Царскосельский сад. И что ты думаешь? – поднял высоко свои широкие черные брови граф Андрей.
– Что?
– В то же утро передняя зала у нового фаворита наполняется первейшими государственными сановниками, вельможами, царедворцами поклониться ему и поздравить с получением высочайшей милости.
– Да-а-а-а.
– Вестимо, вельможи должны быть представлены новому фавориту, а как же? И не говори мне, что ваша Мария-Антуанетта бесплотный ангел, хотя у нее есть муж! – вдруг озлился Андрей. – Я уж не говорю о бесчисленных любовницах всех ваших Людовиков! Одна мадам Помпадур чего стоила!
Корберон нахохлился, ответил примирительно, но с иронией: – Да, что и говорить: короли и императрицы одним миром мазаны!
Сразу после покупки усадьбы князя Кантемира, из Москвы вызвали архитектора Петра Плюскова, коий через месяц возвел временный деревянный дворец в шесть комнат, где тайные супруги счастливо прожили шесть недель. Григорий Потемкин оказался необычайно внимательным и нежным будущим отцом, не позволяя беременной жене много заниматься государственными бумагами, чрезмерно длительными прогулками и перееданием сладостей, до чего в тот период Екатерина стала падкой. Она же с видимым желанием подчинялась ему во всем. Однако все – таки своенравная государыня умудрилась проводить не токмо всяческие увеселения, но даже и Государственные советы.
– Ты знаешь, милый, – говорила она, – я рада приобретению сих земель: здесь такие знатные места и я так счастлива с тобой в сей Черной грязи.
– А раз ты есть счастлива, тогда стоит переименовать столь неблагозвучное название. И у меня имеется предложение касательно названия сего благословенного места.
Екатерина с любопытством глянула на своего любимца.
– Новое название? Каковое? И в самом деле, надобно переименовать, а я отчего-то не подумала об том.
– Мне любо название «Царицыно», – сказал, широко улыбаясь, Потемкин, отворачиваясь от ее взгляда.
– Царицыно! – радостно захлопала в ладоши. – Правильно! Красивое слово, мой милый! Спасибо тебе, мой Фазан! Хотя я бы назвала сие местечко Потемкино.
– Стоит ли Черную грязь менять на темное слово «Потемкино». Пройдет столетье, и никто меня не вспомнит, а вот тебя, голубушка, царица моя, забыть не смогут. Царицыно – и баста!
– Быть по-твоему, и – баста! – засмеялась Екатерина.
Потемкин довольный реакцией Екатерины верноподданнически склонил голову. Повернувшись круто на каблуках вокруг себя и вновь оказавшись лицом к ней, он вдруг заявил:
– Однако природа природой, но российской императрице, стало быть, тебе, зоренька, не подобает ютиться в деревянном дворце в шесть комнат. Надобно кому-то поручить проектирование и строительство нового дворца.
– Да здесь можно построить целый городок!
– Согласен! – торжественно согласился Потемкин. – Кого же изволишь пригласить из архитекторов? Опять Петра Плюскова, али кого из иностранцев?
Екатерина задумалась… Потом подняла голову с просиявшим лицом:
– Мне приходит на ум Василий Иванович Баженов, я была в восторге от его проекта Кремлевского дворца. Тем паче, что он проживает в Москве.
– Баженов? Тот самый коего рекомендовал тебе князь Орлов?
В голосе графа прозвучало сомнение. Екатерина сделал вид, что не заметила его ревнивого замечания.
– К тому же, – продолжила она, – он работает со своим гениальным учеником – самородком Казаковым. Не помню его имени, кажется, Матвей. Он из крепостных. Не учился, как Баженов, ни в Риме, ни в Париже…
Видя, как Екатерина увлеченно докладывала об архитекторах, Потемкин, растянув губы в искусственной улыбке, сказал:
– Как тебе будет благоугодно, государыня-матушка. Баженов, так Баженов.
– Миленький мой, – сказала Екатерина, – Баженов есть первое, что пришло мне в голову, но мы с тобой еще посмотрим, кого выбрать. Слава Богу, у нас хватает хороших зодчих. Взять хотя бы Деламота и Фельтена, кои упражняются зданием Малого Эрмитажа с висячим садом и галереей для моей коллекции картин – пристройкой к Зимнему дворцу. А каковое здание Вольного экономического общества на углу Невского проспекта и Адмиралтейской площади выстроил Валлен Деламот!
Екатерина замолчала, ожидая, что скажет Григорий. Но тот молчал.
– Я что-то склоняюсь более к Деламоту, – сказала Екатерина.
Потемкин, заломив бровь, молвил:
– Не экономично разумеешь, государыня-матушка: сей французик, Деламот, живет в Санкт-Петербурге. Не дело ему с семьей срываться в Москву. Остановимся на Баженове.
Первопрестольная гудела от слухов о невеселых событиях в семействе графа Разумовского. Слухи распространились через французского дипломата де Корберона, дружившего с его сыном, князем Андреем Разумовским. Кирилл Григорьевич Разумовский обратился к Екатерине с очередным невеселым событием в семье, поведав, что сын его Петр, сошел с ума: он обвенчался с Софьей Степановной Чарторыжской, вдове флигель-адъютанта, генерал-майора Чарторыжского. Екатерина понимала всю горечь отца, дочь коего, Елизавета, против его воли имеет связь с графом Апраксиным, и теперь мыкается одна, изыскивая малейшую возможность встретиться с опальным полюбовником. Теперь и с сыном похожая история. Тем паче была она горька для графа Разумовского, что всем было известно: София Чарторыжская была продолжительное время любовницей Великого князя Павла Петровича, и даже родила ему сына Семена с фамилией – Великий.
«Однако ж, как Бог велик! – думала Екатерина. – Сын графа Разумовского, Петр Кириллович, берет себе в жены, Софию, любовницу Великого князя, коего не удержало от оного шага даже то, что она родила дитя от Павла Петровича. Одновременно, другой его сын Андрей Кириллович, ходит в любовниках Натальи, законной жены Великого князя Павла. Умеет Господь подшучивать! Любопытно, знает ли о том сам граф Кирилл Разумовский? Скорее – знает!»
В том, что влюбленный в жену, ее сын, Павел Петрович, не знал об изменах Натальи Алексеевны, Екатерина была уверена. У нее не было причины быть довольной своей, воспитанной в свободном духе, невесткой: больно Наталья Алексеевна горда, независима, сильна плести политические дрязги, а за полтора года даже не удосужилась научиться говорить по-русски. Да и, как видно, наследника не собирается родить. Россию, таковую, как она есть, Наталья Алексеевна явно не любит. Опричь того, Великая княгиня вздумала просить Никиту Панина составить проект дворянской конституции, который тот составил совместно со своим секретарем Фон Визиным. Как тайно донесли Екатерине, согласно их проекту, Сенат, делившийся на две палаты, наделялся законодательной властью. Члены первой палаты назначались монархом пожизненно, а второй – избирались дворянством. В каждой губернии и уезде, должно было собираться дворянское собрание, с правом обсуждения наиболее важных вопросов, имея право подавать сенату предложения на принятие законов, нужных для развития провинций. Поданый позже императрице проект Панина был решительно и бесповоротно отвергнут. Екатерина полагала, что и без всяких собраний она сама пока могла прекрасно управлять вверенным ей государством. Однако, вестимо, положила, что агенты ее должны с большей аттенцией следить за не в меру прыткой либеральной невесткой.
Через пять дней после разговора о Разумовских граф Потемкин сообщил государыне, что полковник Петр Кириллович Разумовский просит отпуска из-за болезни жены, а такожде умоляет помирить его с отцом.
– Как же все учинить? – спросил, поглядывая на нее, граф Григорий Александрович. – Ума не приложу! Знать не сладко нашему Петру Кирилловичу без отцовских денег…
– Ужели он так расточителен? Ведь копейка любит, чтоб ее считали. Я знаю, что Великий князь Павел Петрович подарил им на свадьбу тридцать тысяч рублев…
Потемкин поднял высоко брови:
– Достойный подарок…
– Не думаю, что отец, Кирилл Григорьевич, пощадит его… Вспомни, как он обошелся с дочерью Елизаветой, хотел даже за ослушание постричь в монашки…
– Но просит человек помощи…
Потемкин почесал затылок, поморщил лоб, вопрошающе посмотрел на Екатерину. Она вдруг посоветовала:
– А ты попробуй поговорить с ним, Гришененок, авось у тебя получится. Граф тебя уважает, а ты кого возжелаешь, легко можешь убедить даже письмом. Попробуй…
Потемкин улыбался, слушая ее.