Последовал его разъяренный ответ:
«Всемилостивейшая Государыня! Естьли я не прошу из Комиссариата ни полушки, следовательно, и убытку сему месту нет? Известно ли Вашему Величеству, что я Комиссариату в каждый год зделал меньше расходу 452 943 рубли, а и еще бы зделал до трех сот тысяч. А чтоб полки тамошние были теперь на прежнем продовольствии, как изволите упоминать, сего не можно. Они содержались сборами с селений своих, которыми истощились и разорились во время войны.
Я донес Вашему Величеству, что должон Вашей пользе. Впротчем, как угодно Вам».
Р_у_к_о_й _Е_к_а_т_е_р_и_н_ы II: «Из Комиссариата не берете, таможенных нету, следовательно, другие снова расходы из других сумм, кои без того разсигнованы; потребные откуда взять, не знаю. Я читаю штаты губерний Ваших: тут определяются и учреждаются снова воеводы и их канцелярии, кои в Манифесте моем от 11 ноября 1775 году отрешены и описаны, как оне и суть. Буде конфирмую, как представлены, то и выдет из того, что в одном месте хулю того, что в другом ввожу. Медиус термо сыскать можно. Хотя сердишься, но нельзя не говорить то, что правда.
Записки императрицы:
Шестого июня под Темрюком черкесы из пяти ста человек атаковали отряд донских казаков из двухсот человек во главе с полковником Кульбаковым и нанесли им значительный урон. Надобно сих чеченцев найти возможность умерить пыл.
Екатерина все же дождалась ожидаемого и желанного письма. Он писал, что без ее внимания и любви он не знает куда идти и чем заняться.
«Какой тяжелый человек! – думала она. – Боже спаси и помилуй! Куда ж тебе идти, как не ко мне! Что мне Завадовский супротив тебя!»
В минуту она заготовила для него короткую записку:
«Мой дорогой и любимый супруг, я жду вас, придите ко мне».
Прочитав сей призыв, Потемкин паки изгрыз свои ногти. Нет, он не из тех, кто побежит, чуть его поманили. Чего не хватало! В оном духе он написал ей ответ, с нетерпением ожидая ее ответную записку, кою получил лишь через два дни. Все оное время он ходил на службу хмурый и мрачный, а в случаях, когда он находился по необходимости в одном помещении с императрицей, старался стоять к ней боком или спиной, прекрасно видя, что сие отношение действует на нее ужасно.
Не выдержав, она написала:
«Я написала вам и изодрала для того, что все пустошь. И как Вы умны очень, то на все сыщете ответ, а я на себя Вам оружия не подам. Впрочем, поступайте, как изволите. Мне Вам предписывать нечего, да того знайте, что и я стараюсь разбирать Ваши мысли и поступки, кои во мне действия производят потому единственно, как я в них нахожу те сентименты, кои я бы желала найти.
Признаюсь, кроме того, что я более люблю видеть ваше лицо, нежели вашу спину».
Сия записка сподвигла Потемкина на пространное любовное письмо, на кое она не замедлила ответить, однако весьма коротко:
«Батинька, голубинька, зделай со мной Божескую милость: будь спокоен, бодр и здоров, и будь уверен, что я всякое чувство с тобою разделяю пополам. После слез я немного бодрее и скорбит меня только твое безпокойство. Милой друг, душа моя, унимай свое терзанье, надо нам обеим успокоение, дабы мысли установились в сносном положенье, а то будем, как шары в jeu de paume».
Не такого ответного письма он ожидал. Где признания? Где любовь? Нет, надобно исчезнуть с ее поля зрения, удалиться подальше от двора! Пусть знает: проживет он достойно и без нее.
Потемкин, ведая о недовольстве части курляндского дворянства герцогом, принял дерзкое решение добиваться престола Курляндии или наместничества в Польше. Екатерина давно восстановила права семьи Биронов, утраченные после падения герцога Эрнста Бирона при государыне Елизавете. В дни, когда между Потемкиным и Екатериной шли решительные объяснения, государыня тайно содействовала женитьбе герцога Петра Эрнестовича Бирона на княжне Евдокие Борисовне Юсуповой. Их свадьба состоялась в Зимнем дворце год назад. Поговорив недавно с Екатериной касательно своих намерений, князь Потемкин получил ее согласие, и она даже сразу дала распоряжение послу в Польше Штакельбергу и Панину, касательно Курляндии. На самом деле Екатерина, делая вид, что весьма озабочена устремлением Потемкина и, всячески помогая ему в том, она не желала выпускать его из Петербурга, понеже могла бы с тоски слечь. Потемкин, понимая, что сие дело не одного дня, продолжал закидывать императрицу письмами и выделывать всяческие выходки, на которые был способен токмо он. Теперь, получая от нее письма, в которых сквозила обида, он все более раздражался и ярился. А он не обижен?
По скулам Потемкина бегали желваки. Никогда она его не любила и не любит! Что от нее может он ждать? Примерно в оном тоне он писал свое очередное письмо. Через несколько часов был к нему ответ:
«Владыко и Cher Epoux – дорогой супруг! Я зачну ответ с той строки, которая более меня трогает: хто велит плакать? Для чего более дать волю воображению живому, нежели доказательствам, глаголющим в пользу твоей жены? Два года назад была ли она к тебе привязана Святейшими узами? Голубчик, изволишь супсонировать невозможное, на меня шляся. Переменяла ли я глас, можешь ли быть нелюбим? Верь моим словам, люблю тебя и привязана к тебе всеми узами. Теперь сам личи: два года назад были ли мои слова и действия в твоей пользы сильнее, нежели теперь?»
«Владыко!» – досадовал он. Каковой он владыко, когда она его ни во что не ставит! Издевается что ли она над ним?
Несмотря на непомерную тягость, которую Екатерина испытывала от почти полного разрыва с Потемкиным, она, находясь в Царском селе, готовила Павла Петровича к поездке в Берлин вместе с принцем Генрихом, чтобы заново оженить наследника.
Великий князь, занятый собой и своими чувствами, зная, как ждет его посещения больной наставник, Никита Панин, побывал у него лишь однажды. Принц Генрих сумел успокоить его совершенно по поводу измен покойной жены, и Павел, отменно выбросив ее из памяти, решил про себя никогда более в своей жизни никому не доверять. Теперь все его мысли были направлены на, советуемый принцем Генрихом, новый брак с принцессой Вюртембергской.
Перспектива посетить Берлин по оному случаю особливо грела его душу: он обязательно встретится со своим кумиром королем Фридрихом Вторым! На днях он поедет на Каменный остров, заложит первый камень для своего собственного дворца, где будет жить со своей женой и будущими детьми. Их у него будет много, ведь дети не предают своих родителей. Хотя… Он подумал о своем отношении к матери. Он ведь знал о намерениях покойной жены и принимал в них участие. Скорее всего, он бы предал нелюбимую мать. Какой ужас! И, скорее всего, никогда бы не узнал, что жена наставляла ему рога. Именно мать открыла ему глаза на неверную супругу! Боже, как в жизни все сложно! Великий князь не хотел думать о печальном: он гнал от себя мысли о предательстве жены и друга детства – Разумовского. Придет еще его время! Андрей Разумовский написал ему покаянное письмо. Предатель! Пусть не думает, что он когда-либо его простит. Никогда!
Наконец, пришло время отправляться в дорогу на Берлин. Павел Петрович собирался выехать раньше принца Генриха, коего еще ждали дела в Санкт-Петербурге. Он все еще находился в Москве, где, по его отзывам, его весьма хорошо встречали. Конечно, государыня Екатерина специальным письмом просила главнокомандующего Первопрестольной проявить должную аттенцию к принцу, вот старый московский градоначальник граф Салтыков и старался изо всех сил.
Великий князь, не желая находиться в Петербурге, где все ему напоминало о прежней жизни, собирался дождаться его в Мемеле. Оттуда они должны были ехать вместе. Его сопровождали граф Петр Александрович Румянцев, Александр Борисович Куракин, псковский губернатор Алексей Васильевич Нарышкин, обер-гофмейстер Малого двора Иван Семенович Соминков, камердинер Дюфур, немец-лекарь и другие. Императрица была рада, что все так быстро устраивалось.
Как токмо принц Генрих отбыл из столицы, она сказала присутствующим при сем Завадовскому и Нарышкину:
– Что ж, большому кораблю, большое плавание.
– Дорогу осилит идущий, – поддержал ее Левушка. – Кажется, все будет хорошо с новой женитьбой Великого князя…
– Дай-то Бог! – истово перекрестилась государыня. Осенили себя крестом и граф, и Завадовский.
– Поездка займет двадцать четыре дня токмо на дорогу и четырнадцать дней на остановки. Столько же назад и дней десять в самой Пруссии, – отметила Екатерина, про себя же подумала: «Можливо будет отдохнуть от кислой физиономии своего же наследника».
– Я устала за последний месяц, как никогда, – призналась она. – Хотелось бы побыть в покое хотя бы некоторое время.
Она устало уселась в кресло, положив руки на подлокотники. Окинув взглядом собеседников, спросила:
– Лев Александрович, как считаете, Генрих доволен своей поездкой к нам?
– Трудно, Ваше Императорское Величество быть не довольным, имея возможность толико времени проводить в любезных беседах с вами. К тому же, бесценные подарки, которые получил от вас сей принц, говорят сами за себя.
– Я подсчитала, они стоят около шестидесяти тысяч рублев, Лев Александрович, – сказала она и, сдвинув брови, принялась перечислять. – Помимо всякой мелочи, шкатулка с драгоценностями, шпага с алмазами, сапфировые украшения на мундир и шляпу… Думаю, достаточно.
Завадовский уверил:
– Предостаточно, Ваше Величество! И побойтесь Бога, Екатерина Алексеевна! Как можно получить таковые подарки и быть недовольным? Опричь того, он заполучил в свои руки вашего сына – наследника российского трона.
При сих словах, императрица слегка поморщилась, что сразу же заметили и граф, и фаворит. Но никто из них не решился задать вопрос касательно оного, понеже Екатерина сразу же отвела глаза.