Ложась в тот вечер спать, она вздохнула с облегением, как будто стяхнула с себя груз всех неприятностей связанных с сыном. Ей вдруг подумалось: «миловались долго, да расстались скоро». И слава Богу! Теперь она могла свободнее заниматься своими приватными делами. Все-таки, отнюдь не просто выяснять отношения, прощаться с одним фаворитом и заводить себе нового, зная, что за тобой неотступно следит не токмо весь двор, но и самый строгий судья – твой собственный сын. Тем паче, совсем ей не просто теперь, когда ей приходится расстаться с горячо любимым Григорием Потемкиным, который ни в грош не ставит ее чувства.
На следующий день, Екатерина, занятая тяжелыми мыслями о сыне, проходя по коридору к себе, не заметила поджидающего ее князя Григория Александровича. Она уже была в дверях, когда увидела, брошенный на нее исподтишка гневный и в то же время просящий взгляд. Не останавливаясь, она вошла в кабинет и сразу написала ему:
«Буде есть в тебе капля крови, еще ко мне привязанная, то зделай милость – приди ко мне и выложи бешенство. Ей, ей, сердце мое пред тобою невинно».
Он не решился прийти к ней, не знал, что говорить, как оправдываться. Мрачные мысли одолевали его все чаще и все дольше и, конечно, он продолжал мучить государыню. «Ах, Гришенька, – думала она. – Яблоко от яблони далеко не падает. Ты копия своего отца, коий, как рассказывала мне твоя мать, не давал покоя твоей матушке, ревновал, бил, гонял. Дай тебе волю, ты бы учинял то же самое со мной».
Как можно не понимать, что она тоскует и сохнет по нему? Что токмо она не готова для него учинить! Ведь все его родные и близкие приближены к ее двору. Все его племянницы – ее фрейлины. Племянники Энгельгардт, Самойлов, кузены Потемкины, все при должностях. Даже старая мать Дарья Васильевна теперь статс-дама при дворе, получает жалование, хотя бедная женщина стесняется своей неграмотности и предпочитает находиться в Москве. Он думает, так уж оное просто – кого-то отодвинуть за ради родственника, хоть и родственника самого любимого человека!
Великий князь Павел Петрович, везде сопровождаемый принцем Генрихом, находясь в Берлине, был в восторге от своей новой невесты, Софии, ее рисунков, вышивок, шитья и всего прочего. Ему нравилась философия его юной невесты, которая заключалась в том, что ни к чему молодой девице приобретать слишком обширные познания: воспитывать детей, вести хозяйство, наблюдать за прислугой, быть бережливой – вот главное ее предназначение. О своей невесте он написал подробное и доброе письмо своей матери-императрице.
Погода сим ранним летом действовала на самочувствие Павла Петровича отменно. Он сначала даже не мог понять, отчего ему так благодатно, пожалуй, просто сказалось благотворное влияние климата. Лиственные деревья едва колыхались от легкого свежего ветра. Чистое небо, без единого облачка, приветливо раскинулось всей своей голубизной – куполом над Берлином. Мягкий воздух, природа, чистые пруды и лужайки действовали на Великого князя гипнотически. Чистенькие, ровные улицы с красивыми аккуратными домами, так же, как и симпатичные, прилично одетые прохожие, ласкали глаз. Да, совсем не похожие на родные пенаты, картинки повседневной жизни города, открывались пред наследником русского трона.
Великий князь с горечью размышлял не один вечер, что он создан для сей страны, он ее часть, она его кровная прародительница. Скорее всего, поелику, когда до него доходили слухи, что он сын графа Сергея Салтыкова, он страшно злился, что люди не понимают, а доказать он не в силах, что он душой и телом весь – в отца Петра Федоровича, коий обожал все прусское. Но, волей Бога, он русский наследник трона и вынужден жить в России, а как хотелось бы быть прусским принцем-наследником! Павлу Петровичу было настолько комфортно и приятно находиться в окружении прусского двора, что до боли не хотелось уезжать из Берлина, и тем паче, расставаться с королем Фридрихом и принцем Генрихом. Он, заметно волнуясь, произнес признательную речь при дворе короля, где он заверял монаршую семью и весь прусский народ о вечной дружбе. Но надобно было уезжать, дабы скорее официально заключить бракосочетание, обвенчавшись с юной принцессой Софией-Доротеей Вюртембергской.
Наконец, наступил долгожданный майский день, и в столицу с тремя дочерьми, прибыла герцогиня Каролина Браденбург-Шведтская. Встретили их залпами пушек и самым сердечным образом со стороны императрицы Екатерины Алексеевны, коя не скупилась на комплименты дочерям сватьи Каролины и всех наградила орденом Святой Екатерины. Сестры Софии-Доротеи были в восторге от пребывания в России. Не в пример своей болезненной матушке Каролине: чуть ли не ежевечерние роскошные балы их нисколько не утомляли. Шестнадцатилетняя принцесса София-Доротея излучала искреннюю чистую любовь к своему избраннику. Императрица Екатерина видела, что принцесса Вюртембергская наивна и хороша собой. Великий князь Павел Петрович тоже сиял и не сводил глаз со своей нареченной. Они хотели поскорей стать супругами, что и было назначено учинить по прошествии двух с половиной месяцев.
Записки императрицы:
Еще одна пренеприятнейшая новость от Архангелогородского губернатора генерал-поручика Головцына Егора Андреевича, коий донес в Сенат о появлении разбойничьей шайки. Князь Потемкин доложил, что Князь Волконский отправляет против воровской шайки Рязанский полк.
Подан мне такожде от Сената доклад по делу – генерал-аншефа, генерал-губернатора Белорусской и Смоленской губерний Глебова Александра Ивановича в связи с крупными хищениями, выявленными в московской конторе. Велела фельдмаршалу князю Александру Михайловичу Голицыну повидать Глебова и передать ему мою волю об отставке и наряжении следствия.
Готовимся к свадьбе Великого князя. Мне по душе сия немецкая принцесса.
В середине августа, ровно через четыре месяца после смерти первой жены, совершилось миропомазание новой невесты Великого князя, Доротеи, и она приняла имя Марии Федоровны. На следующий же день их обручили. Седьмого октября произошло их бракосочетание в Казанском соборе в Санкт-Петербурге. Венчал их архиепископ Покровский и Рижский Иннокентий. Во время шествия в церковь по правую сторону Ее Императорского Величества немного впереди шел Ее Императорского Величества генерал-аншеф Его Светлость Князь Григорий Александрович Потемкин, а по левую обер-шталмейстер граф Лев Александрович Нарышкин. Подле Ее Императорского Величества, немного уступая назад, соизволили идти Их Императорские Высочества. Князь Григорий Орлов и Иван Бецкой, как холостые мужчины, держали короны над Великим князем и Княжной во время венчания. Граф Никита Панин, по желанию императрицы, лишенный оной привилегии, вестимо, был тем весьма обижен.
Кортеж с императрицей и их Высочеств появился у церкви через час после того, как пушечная пальба известила о начале сего события. Духовенство встретило их у входа. Их Высочества, приблизившись к алтарю, стали читать молитвы. Бецкой держал корону над Марией Федоровной, рука его мелко дрожала на протяжении всего венчания, но он не менял руку, как это часто делал могучий Орлов, видимо от волнения. Екатерина, обратив на то внимание, догадывалась – он думал: отчего вместо оного цесаревича не стоит его сын Алексей Бобринский.
Засим был обед в галерее. Узкие столы были накрыты под апельсиновыми деревьями, весьма украсившие галерею. Императрица сидела под балдахином между сыном и невесткой. За ее спиной стояли два брата Нарышкина – Александр и Лев, обер-шенк и обер-шталмейстер. Екатерина Алексеевна посадила князей Орлова и Потемкина напротив себя, и весь званный обед любезно разговаривала с ними. Завадовский отчего-то отсутствовал, говорили: сказался больным. Пили за здоровье Высочеств, иностранных послов, кои, услышав сей тост, все встали. Балконы, там, где находились музыканты, были забиты зрителями, и музыка заглушалась общим шумом.
На удивление, назначений на новые чины в сей день не было. Однако, объявили, кто поедет сообщить о Высочайшем браке: граф Румянцев – в Вену, Камер-юнкер князь Куракин – в Стокгольм, Камер-юнкер и директор академии наук Домашнев – в Берлин, в Штутгарт – Иван Рахманов. В тот день самая красивая иллюминация была у графини Брюс, а самая богатая – у австрийского дипломата генерал-майора князя Лобковича.
Завершилась свадьба пышным балом, а после него все отправились смотреть апартаменты их высочеств, которые нашли меблированными богато и со вкусом.
На следующий день был назначен народный праздник на дворцовой площади, которая вмещала до тридцати тысяч человек. Предполагалось поместить на помосте для народа целого жареного быка. Однако на сей раз все торжества, предпринятые в связи с Великокняжеской свадьбой, были заметно скромнее.
В день свадьбы Великого князя барон Фон Визин и граф Никита Панин наблюдали некоторое время за действом на дворцовой площади из окна канцелярии графа. Стоял жаркий солнечный день, серо-голубое небо слепило. Бабы-крестьянки делали из косынок козырьки, вытянув их надо лбом, мужики натягивали свои картузы так, дабы закрыть пол лица. Посередине огромной площади был устроен квадратный, деревянный помост, возвышавшийся на несколько ступенек. На помосте лежал жареный бык, покрытый красным сукном, из которого торчали голова и рога животного. Кругом стоял народ, сдерживаемый гвардейцами, которые кнутами отгоняли особенно нетерпеливых смельчаков. По бокам помоста, были устроены два фонтана, в виде сосудов, из которых лилось вино и кислые щи. Бессчетное количество людей в самых пестрых одеяниях колыхались на площади. От громких разговоров и криков стоял общий гул. По сигналу, данному выстрелом из пушки, народ кинулся к жареному быку.
Понаблюдав с минуту всю картину, Фон Визин в раздражении, изразился:
– Вот посмотришь на таковое собрание и можливо подумать, что русские есть варварский и дикий народ!