Потемкин, выслушивая тираду графа Захара, вдруг бецеремонно прервал его своим замечанием:
– Тогда говорили, что у него не было и ста тысяч солдат, противу более двухсот у нас.
– Что и говорить: Пруссия агонизировала! – гордо заявил Захар Чернышев, не удостоив молодого генерала взглядом.
– А наш император, в то же самое время, прилюдно театрально лобзал бюст Фридриха и бросался на колени перед его портретом, – говорил осуждающе с усмешкой Фон Визин.
– Думаю, самому Фридриху были странны сии пылкие чувства русского самодержца, коий не скрывал пренебрежение ко всему русскому, – заметил с сарказмом граф Захар Григорьевич.
– Сказывают, прусский монарх советовал Петру быстрее короноваться!
– Ну, что вы! Нашему царю было не до того! Даже своего идола Фридриха не послушал! Петр Федорович в то время готовился к походу на коварную Данию, некогда отторгнувшую у его голштинских предков провинцию Шлезвиг, – паки иронически заметил Панин.
– Он полагал, короноваться не к спеху: ему нечего бояться, дескать, он знает русских и держит их в своих руках, – презрительно хихикнул Иван Чернышев, поглаживая локоны своего парика.
– Однако, его в какой-то степени можно и понять, – заметил глубокомысленно Панин. – Он сын своего отца, герцога Голштейн-Готторпского Карла Фридриха, между прочим, двоюродного дяди нашей императрицы. Тот тоже планировал войну с Копенгагеном. Желая отвоевать Шлезвиг, даже женился на дочери Петра Великого – Анне. Он предполагал, что в приданое за невестой, помимо денег и соболей, получит еще русскую армию, а заодно и флот.
– Вот так замашки у деда нашего Великого князя Павла Петровича! И что же, получил ли он желаемое? – паки вмешался в разговор генерал Потемкин.
Панин горячо отозвался:
– А то! Теща оного герцога, императрица Екатерина Первая, сочувствовала его далеко идущим прожектам, и заявляла, что ничего не пожалеет ради любимой дочери! Снарядили линейных кораблей, фрегаты, галеры… К походу по суше готовился корпус в сорок тысяч штыков и сабель – и все это ради отвоевания у датчан неведомого солдатам и матросам Шлезвига.
Потемкин удивленно мотнул головой:
– Неужто все оные войска пошли завоевывать сей Шлезвиг?
– Смерть Императрицы Екатерины Первой помешала оному, – пояснил Захар Чернышев, бросив надменный взгляд на незадачливого, несведущего генерала.
Все помолчали.
– Ну, все знают, что было далее? – полувопросительно обратился ко всем Панин.
– Воцарилась Анна Иоанновна, – молвил Иван Чернышев, глянув исподлобья на брата. – Началась Бироновщина. Ничего хорошего.
– Однако интересы России царица Анна Иоанновна блюла, – резюмировал Никита Панин. – А вот после ее смерти, государственные дела пришли в полное расстройство. Фельдмаршал Бурхарт Миних арестовал ее полюбовника, регента Эрнста Бирона. Затем сам Миних, неожиданно для себя, получил отставку. Можливо вообразить, что происходило? – взволнованно обратился ко всем с сим вопросом Панин.
– А смешнее всего, господа, что годовалое дитя, – Фон Визин повысил голос, – стало быть, император Иоанн Шестой, возвел «своим» указом своего же отца, Антона-Ульриха Брауншвейгского, не нюхавшего пороха, в чин генералиссимуса.
Граф Иван Чернышев, оглянувшись на брата, хмыкнул.
– Ну и понятно, что вся сия возня вокруг трона породила ненависть русских к курляндцам и брауншвейгцам, – брезгливо резюмировал граф Захар Григорьевич.
– Тогда и обратились к царевне Елизавете Петровне, дщери Петра Великого, – паки подал голос Иван Чернышев.
– Вестимо, – подхватил Панин и встал, дабы пройтись и размять отечные ноги, – дочь Великого Петра, – продолжил он, – преданная православию и нашим обычаям, могла, как вы ведаете, при случае и русскую сплясать, слыла своей в казармах гвардейцев и никогда не отказывалась быть крестной матерью их детей. А главное, в глазах россиян дочь Великого Петра являлась законной и естественной претенденткой на престол.
– Я знаю, что тогда французы, наши первые соперники, знатно зашевелились, – заметил Захар Чернышев.
Панин, расхаживающий по кабинету, остановился и горячо воскликнул:
– Еще как зашевелились! Сподвигли шведов на очередную войну с нами, но, – граф язвительно улыбнулся, – генерал Ласси разгромил их армию! Французский дипломат, хитрый де Шетарди, стал уговаривать императрицу Елизавету, пойти на уступки земель разгромленным шведам, но наша императрица отказала им. По Абосскому миру к России отошли города Вилманстранд, Фридрихсгам и Нейшлот. Границу, стало быть, отодвинули от Петербурга. Отношения с Францией обострились до такой степени, что, по сю пору, наши страны не поддерживают официальных связей.
Потемкин запальчиво и горячо заметил:
– И не худо без них живем! Наш Петербург краше и по всем статьям лучше их Парижу!
– Но, – Панин поднял палец, – когда наглый Фридрих, со своим военным талантом, оттяпал земли соседей, то поневоле возник немыслимый ранее союз Австрии, Франции и России.
– И каждая из оных государств не любила, и по сю пору не любит, другую, – заметил с насмешкой Захар Чернышев.
Панин, укоризненно посмотрев на Чернышева, сказал:
– Согласен, но чего поневоле не сделаешь, когда видишь, как обнаглел сосед по имени Людовик.
Фон Визин, тряхнув своим кудрявым чубом, с усмешкой молвил:
– Помню, как возмущалась императрица, когда наша, союзная тогда Франция, терпевшая везде поражение, писала своему послу Брейтелю, что нужно опасаться в равной мере последствий слишком большого влияния или слишком большого успеха русских в той войне. Каково?
– Ха-ха, – хохотнул смешливый Иван Чернышев.
– Ему предписывалось, – Никита Панин остановился, закатил свои большие груглые глаза и наизусть процитировал: «если позволят обстоятельства… остановить успехи армии России». Сие в то время, когда сами французы, наши союзники, терпели поражение за поражением на поле боя!
– В том-то все и дело! Однако, они упорно продолжают считать российское войско вспомогательной силой, не заслуживающей никаких лавров, – запальчиво заметил генерал Потемкин.
– А Австрияки? Им надобно было дабы российская армия сражалась, прежде всего, ради возращения им, отвоеванной у них пруссаками Силезии, – угрюмо прокомментировал Панин.
Все, паки замолчали, пережевывая про себя события недавних лет.
Толстый Панин, пыхтя, уселся на свое место и, прервав молчание, авторитетно заявил:
– Так или иначе, наш покойный император Петр Федорович, взойдя на трон, одним росчерком пера свел к нулю итоги пяти кровопролитных войн.
– Так вот и представьте, – заговорил Захар Чернышев, – что оставил сей почивший злосчастный император своей супруге, нашей Императрице Екатерине Алексеевне?
Граф Чернышев принялся загибать пальцы:
– Первое: пустую казну, понеже всем известно безалаберное правление его тетки Елизаветы Петровны. Опричь того, за казначейством числилось восемнадцать мильонов долгу.
Второе: армия восемь месяцев не получала жалованья.
Третье: повсюду народ приносил жалобы на лихоимство, взятки, притеснения и неправосудие. Четвертое: флот был в упущении, армия в расстройстве, крепости разваливались.
Генерал-поручик Потемкин, замерев, слушал внимательно, сдвинув брови и широко открыв здоровый глаз.
– Бедная Императрица, – молвил он, растерянно оглянувшись на Чернышевых. – Как же она одолела все оное безобразие?
– Вот так и одолела! – весело воскликнул граф Иван Чернышев. – Она часто сказывала, что мечтает о пяти годах покоя, дабы привести обремененное долгами государство в наилучшее состояние, каковое токмо она могла.
Григорий Потемкин улыбнулся:
– И ведь смогла! – воскликнул он.
– Вестимо, смогла! – радостно вторил ему Иван Чернышев.
Панин, кивнув, отметил:
– Наши мысли с императрицей были совместными, их знают во всех Европейских дворах. Я вам их наизусть зачитаю.
Паки, закатив глаза, он продекламировал строчки из послания государыни:
– «Мы затверделому австрийскому самовластию и воле следовать не хотим и во взаимных интересах наших с оным двором ведаем определить истинное равновесие», «Россия независимо от других держав собою весьма действовать может» и «Мы ни за кем хвостом не тащимся». Вот так, друзья! – сказал Никита Панин, победно оглядывая Чернышевых, Фон Визина и Потемкина. Все гордо встрепенулись.
Потемкин высказался за всех:
– Что тут и говорить: оная Европа больше нуждается в России, чем Россия в Европе! Али не так?
Захар пренебрежительно отозвался:
– А то! Европа то знает, но признаться не хочет. Но ничего, мы подождем: сие дело времени.
Генерал Потемкин изразился поговоркой:
– Придет и наш черед садиться наперед!
Панин паки поднял кверху палец:
– Вот тогда-то, друзья, я и предпринял первые шаги в сооружении «Северной системы», или, как я его назвал «Северного аккорда» – не то, что союз между странами, а некое согласие жить в мире – в противовес французам и туркам, вечно готовым со всеми воевать.
– Неужто Франция таковая грозная? – паки удивился генерал Потемкин.
– Я бы назвал сию страну забиякой, – убедительно и твердо ответствовал на вопрос Потемкина Панин: – К оному «аккорду», вы, вестимо, знаете, удалось привлечь Англию, Пруссию, Данию, Швецию и Польшу. Не так-то просто оное было учинить, господа!
Все паки помолчали, иногда переглядываясь.
Вдруг генерал Потемкин, задал вопрос, обращаясь к графу Панину:
– А как же теперь Польша? Ужели она все еще в оном союзе, коли ее так расчленили? К тому же, сказывают, России достался наименьший кусок, супротив Австрии и Пруссии. Сказывают, Григорий Орлов, даже грозился, слыхивал, убить вас, граф, за то…
Панин нахмурился.
– Руки коротки, – возразил он. – К тому же, едино токмо я был против раздела Речи Посполитой. Но никто не желал слышать меня, – он с досадой махнул рукой. – А уж когда императрица велела заняться разделом, что мне оставалось делать?