х знает об приключениях своей легкомысленной жены, – заметила баронесса.
И года не прошло, как Екатерина вдруг заметила невеселый настрой Завадовского. Опричь того, ей вовсе не нравилось, что он якшался с кланом Орловых и с желанием упражнялся вместе с ними, дабы подмочить репутацию Светлейшего князя, коий, узнав об том, категорически настаивал на смещении оного фаворита. Свое шаткое положение Завадовский почувствовал не сразу, а поняв ситуацию, обиженно стал говорить среди друзей и приятелей о своем отъезде или отставке. Но сам поговорить с императрицей не решался, надеясь, что все само как-нибудь уладится. Поелику, он передал свое невольное желание через Григория Орлова, надеясь, что Екатерина все-таки не захочет терять его.
В мае, когда природа цвела и пахла, люди радовались солнцу и хорошей, теплой погоде, произошло их письменное объяснение. Она писала ему:
«Мне князь Ор. сказал, что ты желаешь ехать, и на сие я соглашаюсь. После обеда, буде будешь кушать, я могу с тобою увидеться».
Между ними произошел тяжелый разговор – естественно, переданный государыней Потемкину в подробностях:
«Я посылала к нему и спросила, имеет ли он, что со мною говорить? На что он мне сказал, что, как он мне вчерась говорил, угодно ли мне будет, естьли кого выберет».
Екатерина разрешила фавориту выбрать посредника для переговоров об условиях его отставки. Об оном факте она спокойно довела до сведения Светлейшего:
«Выбрал графа Кирилла Григорьевича Разумовского. Сие говорил сквозь слезы, прося при том, чтоб не лишен был ко мне входить, на что я согласилась. Потом со многими поклонами просил еще не лишать его милости моей (и устроить его судьбу) На то и на другое я ответствовала, что его прозьбы справедливы и чтоб надеялся иметь и то, и другое, за что, поблагодаря, вышел со слезами.
Прощай, милый, занимайся книгами. Оне по твоему росту».
Завадовский был подавлен. Но Екатерина велела ему успокоиться, прекратить глупые выпады в сторону князя Потемкина, и, напротив, наладить с ним отношения, что для Заводовского было особливо тяжко. В начале лета с разбитым сердцем Завадовский уехал на Украину, в подаренное императрицей именье Ляличи.
Князь Потемкин, избавленный от неугодного фаворита, паки пребывал на верху могущества, являя из себя второго человека во всей империи.
Все ждали приезда шведского короля. Сказывали, что императрица не довольна, понеже сие повлечет немалые расходы. От де Корберона Левушка Нарышкин узнал, что король Густав путешествует инкогнито. Такожде посланник хвастал, что был в гостях у молодого красавца Степана Степановича Апраксина, который кружил головы всем молодым девицам Петербурга.
– Дом его, Лев Александрович, я почитаю подлинным земным раем! – захлебывался от восторга де Корберон. – Граф Степан с сестрой, старой Марией Талызиной, сей чудовищной толстухой, оба, как какие-то волшебники, учиняют его очаровательным! Я был у них и на балах, и на обедах… играх, забавах… Чудо, а не дом, граф! Видел там его старшую сестру Елену Степановну Куракину, она и в старости красива, не то что Мария Степановна! Думаю, вы такожде бывали в их доме…
Нарышкин, хмыкнув, согласно кивнул.
– Бывал и бываю. Знаком с их отцом, покойным генерал-фельдмаршалом Степаном Федоровичем Апраксиным. Он весьма любил и почитал императрицу, тогда еще Великую княгиню.
Де Корберон недоверчиво оглянулся на графа.
– Граф, вы так моложавы, что трудно поверить, что вы знали таковых давно ушедших в мир иной людей.
– Меньше ешьте и больше смейтесь, барон, и будете вечно молодым, – самодовольно заулыбался Нарышкин.
– С сей минуты и начну, граф.
Де Корберон намеренно растянул губы, показал свои ровные крупные зубы и захихикал. Получалось оное у него весьма смешно. Нарышкин смеясь в ответ, спросил:
– Были вчера при дворе в Петергофе?
– В воскресенье? Конечно, был! А что еще делать молодому, неженатому человеку? Дорогой я останавливался обедать у Спиридовых. Давно у них не был, они спрашивали, отчего редко бываю, я сослался на болезнь маркиза.
– Маркиз Жюинье все еще в лихорадке?
– Да, весьма ослаб, и страшно похудел. Болезнь его начинает меня беспокоить. Роджерсон не доволен им, по-видимому, тем более что к болезни примешивается меланхолия; боюсь, чтобы с ним не было то же, что с Лясси.
– Да-а…
– Ну, а потом я поехал в Петергоф, там, на Куртаге было много народа, и царствовала скука, хотя танцовали.
– Ну, а как в день Святого Петра прошел маскерад?
– Сие празднование, граф, стоило посмотреть! Жаль, вас не было. Я был там вместе с Хюттелем, секретарем Прусского Посольства. Мы говорили об алхимии.
– Алхимии?
– Да! Кстати, мы оба страстно желаем работать над нею. Должно быть правда, что хладнокровные люди любят чудеса.
Паки похихикав, оба помолчали.
– Слышал вы переехали с Мойки на Галерную, барон?
Даниэль сделал гримасу:
– Жить рядом с князем Орловым не самое приятное, граф, дело. Шум-гам. А я люблю работать в тишине.
Нарышкин, желая выведать, с кем встречался барон, спросил:
– С кем танцовали?
Де Корберон сделал гримасу:
– Я не хотел танцовать, понеже был в мундире. После куртага, вместе с одним пажом и с моряком, вернулся к Спиридовым. Они думают, что в день приезда шведского короля будет устроено морское празднество. Спиридов пригласил меня, на будущей неделе, на свой корабль, стоящий в Кронштадте; там я уже бывал и осмотрел прекрасное сооружение, начатое царем Петром: канал, выложенный камнем и, идущий из порта, в громадный бассейн. В нем устроено четыре шлюза, для задержания воды.
– Благодаря этому каналу, можно вводить в бассейн военные корабли и там, выпустив воду, оставлять их на сухом месте, для починки и окраски.
– Я изведал, что вода удаляется при помощи пожарного насоса, сделанного в Англии и стоящего семьдесят тысяч рублев, и всякий раз, при действии, пожирающий на три тысячи угля. Весьма сильный насос, он вытягивает в день миллион восемьдесят тысяч бочек воды.
– Молодцы аглицкие ученые! Такие машины учиняют! – заметил Нарышкин, насмешливо поглядывая на де Корберона, ожидая его реакцию. Француз, занятый какими-то мыслями, никак не отреагировал на замечание графа.
Записки императрицы:
Александр Суворов, вступивший в командование Крымским корпусом вместо заболевшего князя Прозоровского сообщает, что Шагин-Гирей, избранный ногайцами ханом, под прикрытием русских войск, готовясь к высадке в Крыму, двинулся на Тамань
Императрица прекрасно знала, как много учинил Светлейший князь Потемкин для поселения на юг Новороссии раскольников, ушедших когда-то в Польшу, и для возвращения туда тех запорожцев, которые, после упразднения Сечи, ушли в Турцию. По его поручению переговоры с некрасовцами продолжил генерал-поручик Александр Васильевич Суворов.
Некрасовцы, потомки донских казаков, ушедшие вместе со своим атаманом Игнатием Некрасой в Турцию после подавления булавинского мятежа почти семьдесят лет назад, жили на Кубани и за Днестром. Сражались против России в войсках крымского хана. Потемкин представил императрице репорт атамана Войска Донского Алексея Ивановича Иловайского, коий, по поручению князя, вел переговоры с бывшими запорожцами и сообщал, что изменнические некрасовцы ставят условием возвращения в Россию – прощение их предков. Переговоры ни к чему не привели: некрасовцам не понравились условия возвращения, и они ушли еще глубже в турецкие владения. Императрица Екатерина опасалась, не затруднит ли переход некрасовцев положение Шагин-Гирея. Уже было известно, что на пути в Петербург находятся его посланники, кои везут грамоту о «вольном и единовременном избрании» Шагин-Гирея Крымским ханом.
Озабоченный переманиванием сих раскольников в свою вотчину, полупустынную Новороссию, князь Потемкин писал государыне:
«Некрасовцы не принадлежат никак Порте, а естьли б и принадлежали, то принятие их паки в Россию позволительно в замену того, что турки запорожцев почти большее против их число приняли по заключении уже мира. Естьли ж некрасовцы принадлежат Хану, то весьма убедительные резоны есть к склонению самого Хана согласиться на их выход в Россию и Князю Прозоровскому так приняться хорошо, что сам Хан о сем просить будет. Дело сие большой пользы. Не угодно ли будет о сем сделать разсмотрение.
Р_у_к_о_й_ Е_к_а_т_е_р_и_н_ы_II: Понеже в репортах Прозоровского о сем деле упоминается, то при чтении оных в Совете старайтесь вскользь о сем завести разговор, не показывая горячего к сему желания, и повыслушивайте о сем, что разсуждать будут. И буде в пользу, то велите о сем записать в протокол. Новых же хлопот с Портою и чего б Хана дискредитировать могло, отнюдь не желаю завести ради сих людей наипаче».
Панин докладывал, что аглицкая армия не смогла одолеть сопротивление в своих колониях в Америке. Паче того, десятого мая их Американский Конгресс предложил колониям создать новые правительства взамен королевских чиновников. Американцы провозгласили независимые республики, кои называют штатами. И главное, и наипаче важное – они теперь вырабатывают себе конституцию.
– А как же те, кои выступали за продолжение аглицкого владычества?
– На сей счет, Ваше Величество, имеется ведомость, якобы их разоружают и лишают собственности.
Екатерина озадаченно посмотрела на своего министра. Тот выложил перед ней бумаги с депешами и добавил:
– Ваше Императорское Величество, имеется заглавная ведомость…
Екатерина, оторвавшись от бумаг, с интересом обратила на него глаза.
– Вы имеете в виду экспедицию сэра Кука в Австралию и Полинезию? Уже вернулся в родные пенаты?