Граф Алексей Орлов, сразу же отозвался:
– Спроси меня, брат! Я прознал, что его тащили почти полгода по специальным желобам, в которые были уложены тридцать бронзовых, кажется, пятидюймовых шаров. Вот и докатили, куда надобно.
Екатерина, удивляясь, что граф Федор не знал об том, напомнила:
– В честь перевозки оной глыбы даже была выбита памятная медаль с надписью «Дерзновению подобно».
– Да, сия работа, доподлинно, дерзновенная, – заметил сериозно Лев Нарышкин.
– И как лицом похож!
– Да, весьма похож! Благодаря ученице Фальконе, Марие Колло. У самого Фальконе никак не получалось сходство, – пояснила государыня.
– А что же Фальконе? Его нет среди нас?
– Он болен, во Франции, – ответствовал за императрицу князь Потемкин.
– Колико лет он работал над скульптурой? – полюбопытствовал Алексей Орлов.
– Около десяти лет, – поспешил сообщить Ланской. – Сказывают, три года Фальконе потребовалось токмо на создание гипсовой модели.
– А как вам, господа, нравится местоположение сего монумента? – спросила с улыбкой Екатерина, широко поведя вокруг себя рукой, зная, что всем, вестимо, оное понравилось.
– Прекрасное место! – воскликнул князь Федор Барятинский. – И река Нева, и Адмиралтейство! Все памятные места для нашего царя Петра!
Все стали озирать сие место с пристрастием и, засим, довольные, заулыбались друг другу.
– А змея-то здесь, под копытом коня, как к месту! – заметил Федор Орлов.
– Его слепил Федор Гордеев, по замыслу Фальконе, как символ попранного зла, – паки, почти скороговоркой, поведал Ланской.
– Весьма к месту! – согласился граф Алексей Орлов.
Императрица, поклонившись и одарив всех благосклонной улыбкой, направилась к своей карете в сопровождении Потемкина и Ланского. Объехав скульптуру дважды, она со свитой поехала к дому Ивана Ивановича Бецкого.
В тот же день Светлейший князь Потемкин отбыл в Новороссию. Уезжая, он просил императрицу беречь себя и присмотреть за захворавшей чирьями племянницей Екатериной Васильевной, коя к тому же, была в тягости.
После открытия памятника, фельдмаршал Петр Румянцев наведался в кабинет своего бывшего подопечного Безбородки, там же находился Петр Завадовский. Через полчаса у него была назначена аудиенция с императрицей.
– Как же вы, в таком не здоровом состоянии, Петр Александрович, изволили проделать таковой долгий путь! – обеспокоенно спрашивал своего благодетеля, Александр Андреевич.
– Открывался памятник дорогому мне и России императору. Я за честь положил присутствовать при оном, – ответствовал с достоинством, быстрым говором, фельдмаршал.
Безбородко понятливо кивал. Да и кто не знал циркулировавшие полстолетия слухи, что граф Румянцев – побочный сын самого Петра Великого. Вестимо, он должон был сам лицезреть сие событие.
– Ну, и какие новости в нашем государстве? – спросил фельдмаршал, обращаясь к обоим своим бывшим подопечным.
Завадовский не замедлил с ответом:
– Ох, у нас, тут события за событиями! Вы ведь ведаете, что в мае сего года турецкая партия избрала ханом брата Шагин-Гирея Батыр-Гирея. Вот и началась катавасия.
Фельдмаршал кивнул.
– Ведаю, что взбунтовались братья Шагина, Солтаны Батыр-Гирей и Арслан-Гирей. Они воспротивились его власти, опираясь на абазинцев и черкесов. Знаю, что Шагин-Гирей запросил помощи у императрицы и наши войска поставили все на место. А что там с договором с австрийским императором Иосифом?
Безбородко в общих чертах изложил ему главную идею австро-русского договора: нейтрализовать с помощью Австрии Порту во время борьбы за возвращение Шагин-Гирея к власти в Крыму. Поелику князь Потемкин, дабы восстановить ставленника России Шагин-Гирея и отбывает туда ныне. Завадовский добавил:
– Засим, князь Потемкин намеревается к первому сентября прибыть в Херсон и доехать до Перекопа, чтоб самому все осмотреть.
– Вестимо, надобно на месте оценить обстановку и уже тогда, исходя из создавшегося положения, действовать дальше, – быстро молвил фельдмаршал, с трудом поднимая тяжелые, набрякшие веки.
– Вестимо, на месте легче разобраться, – соглашался Безбородко, – хотя все ведают, что турки боятся, как бы мы не прибрали Крым к рукам. Мы пока отрицаем, что у нас есть таковое в планах. Для публики мы сказываем другое, дескать, наше единое желание – приобрести Очаков и острова в Архипелаге, более ничего.
Граф Румянцев, хмыкнув, встал.
– Каким путем князь поехал туда? – спросил он.
– Сказывал, чрез Белоруссию, Чернигов и Нежин.
– Когда же князь Потемкин возвращается?
– Императрица велела ему быть там не более месяца.
Фельдмаршал нахмурился.
– Жаль, не придется встретиться.
С этими словами, попрощавшись, он, покинув кабинет Безбородко, направился на аудиенцию к императрице.
Кабинет – секретарь Александр Безбородко поднес государыне Екатерине Алексеевне депешу от Якова Булгакова из Константинополя. Прочитав ее, императрица, возвращая секретарю письмо, молвила:
– Александр Андреевич, здесь сообщение о страшном событии в Константинополе: пятнадцатого августа треть города съел огонь.
Безбородко поднял удивленно расширенные глаза:
– Треть города! Пожар! Поджог?
Пробежав глазами письмо, спросил:
– Поджог ли? Булгаков не пишет.
– Он пишет, что, несмотря на то, что султан не разрешает строить деревянные дома, люди, боясь землетрясений, все же остерегаются строить дома из камня. Вот и случилась беда.
– Хорошо, что наше посольство в другой стороне Царьграда и не подпало под огонь.
– Пол города! – воскликнула Екатерина. – Слава Богу, Санкт-Петербург почти полностью каменный. А вот с Москвой надобно что-то делать: уж больно много там деревянных изб.
Екатерина еще раз просмотрела письмо, затем молвила:
– Скажу вам, Александр Андреевич, сие пожарище и на нас может отразиться. Турки и так не очень-то вовремя выплачивали нам денежную контрибуцию, теперь же точно застрянут с ней, пеняя на бедствие.
– Да-а-а. Теперь им сам Аллах велит схитрить.
– Хитрости им не занимать. Тонко хитрят. – Екатерина вздохнула. – Ну, давайте, Александр Андреевич перейдем к делам. Как там идет следствие об отставном квартирмейстере Ушакове, посмевшем грозить князю Потемкину?
– Сидит уже в своем сельце Окулове с предписанием пять лет оттуда никуда не дерзать отлучаться. Когда же срок ссылки истечет, Ушакову можливо будет покинуть Окулово, но с тем, однако ж, дабы он в Москву, Санкт-Петербург и где Высочайшее Ея Величества присутствие будет, въезжать никогда не дерзал.
Екатерина кивнула.
– А что с арестованным капитаном Сергеем Пушкиным?
– Выяснилось, что сообщником Пушкина был его брат Михаил, коллежский советник, член Мануфактур коллегии.
– Михаил Пушкин! Тот самый, коий отдал свой мундир во дни переворота княгине Дашковой? – Екатерина усмехнулась. – В награду от меня он получил высокую должность. Вот она и благодарность! И не боятся люди, что за таковые деяния грозит смертная казнь!
– Можливо, оное оттого, что вы всякий раз смертную казнь заменяете острогом или ссылкой по Государевой дороге в Сибирь.
– Да, и их, Пушкиных, слишком сметливых, пожалуй, отправьте куда подальше, на каторгу.
В не самом лучшем настроении, императрица села за письмо к Светлейшему князю, дабы отписать ему все последние новости.
Заканчивался сентябрь: любимое время года и любимый месяц, вестимо, по большей части, из-за дня рождения Светлейшего князя. Но теперь его не было при дворе, обретался он где-то далеко-далеко. О подарке она долго не думала, приобрела для него нужную вещь. В печали она ему писала за колико дней до дня его рождения:
«Заехал ты, мой друг, в глушь для своих имянин. Я думаю, что у тебя ни necessaire, ни нужного прибора. И для того посылаю к тебе необходимо нужное в деревне, наипаче в праздник такой, который для меня столь драгоценен и любезен, как твое рождение. Прийми, друг мой, дар доброго сердца и дружбы. Будь здоров и весел, я тебе сие желаю искренно. Бог с тобою».
В самый же день его рождения она писала:
«Сентября 30 ч.,1782 года
С сегодняшними твоими имянинами поздравляю тебя от всего сердца. Сожалею, что не праздную их обще с тобою. Желаю тебе тем не меньше всякого добра, наипаче же здоровья. Об моей к тебе дружбе всегдашней прошу ни мало не сумневаться, равномерно и я на твою ко мне привязанность щитаю более, нежели на каменных стен. Письмо твое от 19 сентября из Херсона до моих рук доставлено. Неблистающее описание состояния Очакова, которое ты из Кинбурна усмотрел, совершенно соответствует попечению той Империи об общем и частном добре, к которой по сю пору принадлежит. Как сему городишке нос подымать противу молодого Херсонского Колосса! С удовольствием планы нового укрепления Кинбурна прийму и выполнение оного готова подкрепить всякими способами. Петр Первый, принуждая натуру, в Балтических своих заведениях и строениях имел более препятствий, нежели мы в Херсоне. Но буде бы он оных не завел, то мы б многих лишились способностей, кои употребили для самого Херсона. Для тамошняго строения флота, как Охтенских плотников, так и Олончан, я приказала приискать, и по партиям отправим. А сколько сыщутся, тебе сообщу. По письмам Веселицкого из Петровской крепости я почитаю, что скоро после отправления твоего письма, ты с Ханом имел свидание. Батыр-Гирей и Арслан-Гирей изчезнут, яко воск от лица огня, так и они, и их партизаны, и покровители – от добрых твоих распоряжений. Что татары подгоняют свой скот под наши крепости, смею сказать, что я первая была, которая сие видела с удовольствием и к тому еще до войны поощряла всегда предписанием ласкового обхождения и, не препятствуя, как в старину делывали. Здесь говорят, что турки до войны не допустят, а я говорю: оное может статься.