«Я все, Всемилостивейшая Государыня, напоминаю о делах, как они есть и где Вам вся нужна Ваша прозорливость, дабы поставить могущие быть обстоятельства в Вашей власти.
Ест ли же не захватите ныне, то будет время, когда все то, что ныне получим даром, станем доставать дорогою ценою. Изволите разсмотреть следующее.
Крым положением своим разрывает наши границы. Нужна ли осторожность с турками по Бугу или с стороны Кубанской – в обеих сих случаях и Крым на руках. Тут ясно видно, для чего Хан нынешний туркам неприятен: для того, что он не допустит их чрез Крым входить к нам, так сказать, в сердце.
Положите ж теперь, что Крым Ваш и что нету уже сей бородавки на носу – вот вдруг положение границ прекрасное: по Бугу турки граничат с нами непосредственно, потому и дело должны иметь с нами прямо сами, а не под именем других. Всякий их шаг тут виден. Со стороны Кубани сверх частных крепостей, снабженных войсками, многочисленное войско Донское всегда готово.
Доверенность жителей в Новороссийской губернии будет тогда несумнительна. Мореплавание по Черному морю свободное. А то, извольте рассудить, что кораблям Вашим и выходить трудно, а входить еще труднее. Еще в прибавок избавимся от трудного содержания крепостей, кои теперь в Крыму на отдаленных пунктах.
Всемилостивейшая Государыня! Неограниченное мое усердие к Вам заставляет меня говорить: презирайте зависть, которая Вам препятствовать не в силах. Вы обязаны возвысить славу России. Посмотрите, кому оспорили, кто что приобрел: Франция взяла Корсику, Цесарцы без войны у турков в Молдавии взяли больше, нежели мы. Нет державы в Европе, чтобы не поделили между собой Азии, Африки, Америки. Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а только покой доставит. Удар сильный – да кому? Туркам. Сие Вас еще больше обязывает. Поверьте, что Вы сим приобретением безсмертную славу получите и такую, какой ни один Государь в России еще не имел. Сия слава проложит дорогу еще к другой и большей славе: с Крымом достанется и господство в Черном море. От Вас зависеть будет запирать ход туркам и кормить их или морить с голоду.
Хану пожалуйте в Персии, что хотите, – он будет рад. Вам он Крым поднесет нынешную зиму и жители охотно принесут о сем прозьбу. Сколько славно приобретение, столько Вам будет стыда и укоризны от потомства, которое при каждых хлопотах так скажет: вот, она могла, да не хотела или упустила. Естьли твоя держава – кротость, ту нужен в России рай. Таврический Херсон! из тебя истекло к нам благочестие: смотри, как Екатерина Вторая паки вносит в тебя кротость християнского правления.
Ответ Екатерины был коротким, но абсолютно ясным:
«Благодарю, друг мой сердечный, за прекрасный подарок и за письмо с начертанием твоих ко мне чувствований. Видит Бог, что я тебя люблю и чту, яко вернейшего и умнейшего друга.
Письмо паши к Хану доказывает весьма твои предсказания к моменту весьма благоприятному, чтобы многое решить и для того надлежит начать занятьем Ахтиарской гавани.
Воодушевленный князь Потемкин принялся давать первые свои распоряжения касательно всего полуострова и Ахтиарской гавани.
Записки императрицы:
Пришло известие о смерти французского философа Жан Жака Руссо.
Перекусихина сидела напротив императрицы и беспокойно перебирала бахрому своего батистового носового платка. Она не спускала с государыни внимательных глаз. Наконец, Екатерина, не выдержав ее взглядов, обратилась к ней:
– Ну, что Саввишна, ты меня гипнотируешь? Что ты желаешь услышать от меня?
Перекусихина сразу же ласково отозвалась:
– Вижу, что кручинишься, душа моя, что-то не дает тебе покоя.
– Откуда будет покой, голубушка, Анна Саввишна, когда из Франции прибыл князь Григорий Григорьевич Орлов явственно не в себе.
Перекусихина, поняв в чем дело, перевела дух, широкое ее лицо посветлело. Она взяла ее за руку, погладила:
– Вестимо, будешь не в себе после смерти ребенка и жены, матушка моя. Сие – временно, время излечит. Снова станет женихом.
– О чем ты говоришь, Саввишна! Сказываю я тебе, не в себе князь! – возмутилась Екатерина. – Поверь, я могу отличать таковые материи.
Саввишна, любящая и почитающая Григория Орлова, ахнула, всплеснув руками.
– Да неужто, матушка моя! Вот горе, так горе горемычное! Что ж теперь будет-то! Где ж он теперь?
Екатерина удрученно ответствовала:
– Спасибо, братья у него дружные! Забрали в Нескучное, что у Донского монастыря. Смотрят за ним.
Екатерина пересела к подруге, склонила голову на ее плечо, прикрыла глаза. Перекусихина, успокаивая, гладила ее по спине.
– Ты не представляешь себе, голубушка, Саввишна, как мне его жаль. Такой красивый, сильный и таковое умопомрачение. И лет то ему, всего-то ничего – сорок восемь!
– Как так могло случиться, уму непостижимо! – причитала Перекусихина.
Екатерина устало вздохнула, выпрямилась, прошла к столу.
– Очень даже постижимо, – сказала она. – Князь испытывал к своей молодой жене искреннюю любовь, таковую, какую он даже ко мне не имел. Вот отчего он забыл с ней про кутежи, чудачества и полностью посвятил себя семейной жизни. Ему не нужен был двор и ничего, окроме своей жены.
Перекусихина смотрела на Екатерину глазами полными слез.
– Но, матушка, и тебя он любил. Не думай! Я видела, как он страдал первые годы опалы без тебя.
– Да, да, любил, но сама ведаешь, далеко не так, как покойную Екатерину Николаевну. Ужели б я его оставила, коли любил, как Зиновьеву? Любовь, Саввишна, бывает таковая разная. И кошка мышку любит. Не от всякой любви можливо быть счастливой.
– Но ведь, голубушка, сейчас ты ведь не можешь пожаловаться на своего любимца?
Екатерина посмотрела на Перекусихину, улыбнулась.
– Как раз с ним, Саввишна, я изведала, что такое быть полностью любимой со всех сторон и сверх того. И, вестимо, я счастлива так, как всю жизнь свою мечтала!
На глазах Екатерины появились слезы, и она, смахивая их, отвернулась.
Перекусихина, радостно заулыбавшись, паки, обняла ее со спины и поцеловала в висок.
– Ну, слава Богу, – вздохнула она, перекрестив ее и себя. – Пошла-ка, я матушка, к себе на покой. А ты, любезная, тоже ложись-ка спать.
Она вышла. Екатерине было не до сна, в голове носились мысли, каковых наилучших лекарей приставить к князю Орлову, дабы хоть как-то облегчить его страдания. Она всхлипнула. Одна отрада: возвращается Светлейший князь Потемкин. Он подскажет, как быть.
Екатерина испытывала отдохновение в своей семье с внуками и своим любимцем. Намедни художник Дмитрий Левицкий принес написанный им портрет Ланского. Сейчас она стояла вместе с ним и паки разглядывала его.
– Хорошо, что я заказала его во весь рост, – заметила Екатерина. – Пусть все видят, как ты весь хорош собой!
Саша смотрел на портрет скептически:
– Ничего особливого, опричь высокого лба, как у тебя, Катенька.
– А глаза, а нос, а губы, – подзадоривала его Екатерина.
– Все обыкновенное, и губы тонкие.
– Хм. Сашенька, к чему же мужчине пухлые женские губы?
– Вот бюст твой, Катя, здесь на постаменте, знатный. Сие и есть главное украшение картины.
Он поцеловал ее руку, которую не выпускал все время, пока разглядывали картину. В комнату влетели малыши – Александр и толстый трехлетний Константин. Оба они повисли на Ланском. Началась подлинная кутерьма. Умели сии малыши учинять все, что вздумывали их маленькие головки. Екатерина, принимала самое живое участие в их играх, радуясь, что никто им в оном не мог помешать, даже их родители, тем паче, что они были далеко от их дворца, паче того – от границ империи.
Однако, не за горами было их возвращение, кое и произошло через год и два месяца после их отбытия. Великокняжеская чета вернулась в Петербург в конце ноября. Екатерина встретила их без распростертых объятий, впрочем, как и их собственные дети. Императрица, увидев двести сундуков, набитых платьями, шляпами, французской тонкой материей, всякими предметами туалета, книгами, фарфором, гобеленами, бронзой, драгоценностями, мебелью, живописными полотнами, не ложно возмутилась. Она потребовала вернуть все назад. Ко всему, Великая княгиня привезла с собой знаменитую на весь Париж швею, которая подняла шум и сумела отстоять бесценный для Великой княгини, багаж. Вот, что надобно было сделать с оными родителями ее внуков? Накопившееся и наболевшее за время их путешествия, вертящееся на языке и желающее выплеснуться им в лицо, Екатерина все-таки сдержала в себе. Ничего не сказала, ничего не стала выяснять. Но, судя по выражению ее лица, Великий князь понял: все, что он где-то не то сделал и не так сказал, давно известно его всемогущей и все ведающей матери.
С возвращением Великокняжеской четы из путешествия по Европе, по городу поползли слухи о романтической связи Великого князя Павла и фрейлины Нелидовой во время путешествия. Их обсуждали при дворе, в переписках, в трактирах, везде. Дошли они и до Великой княгини. Мария Федоровна начала сравнивать фрейлину и себя, и пришла к неутешительному выводу, что Нелидова привлекательней, нежели она. Склонная к полноте, близорукая, уступчивая, неуверенная в себе, она проигрывала стройной, миниатюрной и независимой фрейлине. Решившись пожаловаться свекрови-императрице, Мария Федоровна рассказала, что из-за Нелидовой имеют место частые ссоры и недомолвки в семье. На что государыня Екатерина Алексеевна подвела ее к зеркалу и изрекла:
– Смотри, какая ты красавица, а соперница твоя маленький уродец. От сих выразительных слов, Мария Федоровна даже выпрямила спину, искоса взглянув на себя в зеркале, как-то сразу поверила свекрови: и в самом деле, чем она хуже? К тому же, она законная жена, мать его детей! Господи, что же ей делать! Императрица научила ее, что делать: не обращать на досужие слухи никакого внимания и продолжить дружеские взаимоотношения с Нелидовой, инакого все равно не потерпит Великий князь. Поразмыслив, Мария Федоровна поняла, что иного выхода у нее, и в самом деле, нет.