де преподавал великий Ломоносов, а после его смерти – академики Лепехин и Севергин.
Иван Иванович явно был взволнован, перечисляя свои достижения в деле образования молодежи. Екатерина, как и все сенаторы, слушала его с большой аттенцией.
Дребезжащий старческий голос Бецкого вещал выразительно и строго:
– Сначала надобно было организовать ряд закрытых учебных заведений, в коих следовало воспитывать вначале родителей будущих российских граждан. А уж из тех семей, смею вас уверить, господа, со временем выйдут новые поколения истинных просвещенных граждан.
Бецкой поднял на мгновение голову, пристально посмотрел на присутствующих из – под окуляров, как бы желая призвать его к большей аттенции к его мыслям.
– Детей, милостивые господа, – продолжал он, повышая голос, – я утверждаю, следует воспитывать токмо добротой, не бить, не опутывать их мелочным педантизмом. Воспитатель их обязан (слово «обязан» он выделил) иметь жизнерадостный характер, иначе его нельзя подпускать к детям.
Слушая его, Екатерина понимала, что Бецкой излагал похвальные вещи.
Просветительское дело его имеет успех: линии Васильевского острова, наполненные студентами, порой, похожи на Европейские университеты. Окроме кадетов Шляхетского сухопутного корпуса, а такожде Морского шляхетского кадетского, учеников и студентов Академии художеств, Академии наук, здесь встречались студенты Горного училища, образованного почти десять лет назад. Есть и Учительская семинария и Благовещенская и Андреевская школы. Особливую благодарность Бецкому Екатерина испытывала за Смольный институт. Выпускницы института стали завидными невестами и просвещенными хозяйками петербургских салонов.
– Надобно отдать должное, – продолжал Бецкой, – знатному педагогу Янкович де Мириево: серб по происхождению, он весьма и весьма любит наше отечество. Два года назад он возглавил Главное народное училище, где стали готовить учителей для всей России. Он же ведает написанием новых учебников, кои выдаются ученикам бесплатно.
Сенаторы громко и продолжительно захлопали, вызвав румянец на дряблых щеках главного педагога империи. Он оглянулся на императрицу, коя милостиво кивнула ему: дескать, продолжайте. Доклад его занял еще минут пять и, наконец, он завершил его:
– Словом, образование у нас можно получить и в частных школах и пансионах: их в Петербурге около пятидесяти. Опричь того, в Хирургической школе, при Сухопутном и Морском госпиталях на Выборгской стороне, или в Медицинском училище на Фонтанке, а такожде в школе, при Аптекарском огороде, обучают студентов лекарному делу, ничем не уступающим иноземным. Я уверен, вскорости наше отечество по уровню образованности превзойдет Европу, – гордо заявил Бецкой. Последние его слова завершились аплодисментами слушателей.
После доклада выступили некоторые вельможи с похвалами в адрес Бецкого, который всякий раз розовел и благодарно кланялся. Императрица тоже выказала ему свои благодарственные чувствования, отчего Бецкой совершенно растаял.
Ревнивая Протасова, нервно перебирая склянки и коробки на туалетном столике императрицы, всегда с трудом переносившая княгиню Дашкову, бурчала:
– Паки появилась на нашем пути сия высокомерная раскрасавица Дашкова. Сидела бы уже себе в Европе и радовалась! Ты бы видела, как она обхаживает нашу императрицу. Паки токмо беспокоить будет ее без толку.
– Далась тебе сия княгиня! Ну, приехала и приехала! – отозвалась Перекусихина, вытряхивая что-то из коробков.
Протасова бросив склянки, уперла руки в боки:
– Ты бы видела, как она обхаживает нашу Екатерину Алексеевну! Паки, узрите, токмо голову будет ей морочить.
– Однако, согласись, она уже не таковая резкая как прежде…, – отметил камердинер Захар Зотов.
– Пришло, видно, время, когда она уяснила, что государыня Екатерина Алексеевна ничем ей не обязана, – мягко пояснила Мария Саввишна.
– А мне представляется она весьма интересным лицом, и склад ума у нее необычный, – воспротивилась их мнению молодая фрейлина Александра Энгельгардт.
– Вестимо, она, путешествуя, много чего повидала… Небось, поумнела, – молвил Зотов.
– Хотя, все говорят, княгиня Екатерина Романовна не мирится с собственной дочерью Анастасией, – с иронией заметила Протасова.
– Вот-вот! Об этом все в городе говорят! Сказывают, расточительна ее дочь, живет не по средствам со своим мужем.
– Все ж таки, княгиня – тяжелый человек, – молвил, вздохнув, камердинер Захар.
– А императрица осыпает ее знаками своего внимания: и в Эрмитаж приглашена, и двадцать пять тысяч рублев подарила, и разрешила ей купить на казенный счет дом. Относится к ней, ну, как к родной сестре… С чего бы это? После толико лет ледяной холодности? – озадаченно вопрошала Протасова.
Все переглянулись. Перекусихина токмо развела руками, дескать: не знаю, не ведаю в чем тут дело.
Записки императрицы:
В ночь на 13-ое апреля 1783 в своем Нескучном, около Донского монастыря под Москвой скончался князь Григорий Григорьевич Орлов. Торжественные похороны состоялись 17-го. Отпевали его архиепископ Платон и Крутицкий епископ Амвросий. Из дома гроб вынесли четверо его братьев в сопровождении многих знатных лиц. Гроб с телом князя Орлова хотели было положить на парадный одр, но офицеры-конногвардейцы выпросили разрешение донести гроб своего уважаемого командира до погоста.
Вот уже третий день и императрица, и Протасова, и Перекусихина оплакивали смерть князя Григория Григорьевича Орлова.
– Каковой же он был красивый и добрый, – говорила прерывистым голосом, всхлипывая, Протасова. Нос ее покраснел и распух, такожде, как и глаза и губы. Черные редкие усики над губой намокли. Перекусихина, беспрестанно прикладывая к глазам платок, тоже плакала, токмо в меньшей мере. Екатерина находилась у себя в опочивальне, откуда редко выходила. Она постоянно прикладывала лед к лицу, дабы не дать ему обезобразиться.
– Как его любили солдаты и офицеры! – паки всхлипнула Протасова. – Можливо себе представить – не на лошадях, а на руках несли гроб до самого кладбища.
Перекусихина подняла глаза к небу:
– Ах, как голубушка, государыня страдает! Плачет и плачет и из своих покоев не выходит!
– Вестимо! Десять лет с ним прожила. На трон он ее посадил…
– Она оное никогда не забывала, – сурово молвила Перекусихина, метнув на Протасову взгляд: дескать, не клепай на императрицу то, чего не нужно.
Екатерина вышла к ним вместе с Сашей Ланским, села на диван, промокая глаза платком.
Все немного помолчали.
– А ведь и граф Никита Панин умер двумя неделями ранее, – молвила Перекусихина.
– Любопытно, кто теперь за Паниным плачет, – намеренно с издевкой полюбопытствовала, смахивая слезы, Протасова.
– Брат, Петр Иванович, его весьма любил.
– Можливо, и Великий князь плачет за ним, – заметила Мария Саввишна.
– Вот и весь список, – скептически заметила Протасова, вытирая свой красный нос.
– У него есть еще племянник Репнин Николай. Он, кстати, искал для него место на кладбище.
– Ну, вот три человека и набралось, – усмехнулась Протасова. – Не то, что за кузеном моим, князем Орловым, плачет пол города.
– Надобно признать, – молвила императрица слабым голосом, – Панин – государственный человек, много учинил для отечества.
– Ужели, государыня-матушка, более, нежели князь Орлов? Екатерина, помолчав, задумчиво молвила:
– Не знаю, как для всего отечества, но для меня – да, паче всех учинил князь Орлов. И интересный факт из жизни и смерти оных двух человек: они всегда жили по отношению друг к другу в оппозиции, а умерли, даже не зная о смерти ни одного, ни другого… Весьма странно…
Перекусихина печально качнула головой:
Вот как бывает на белом свете! Бог Велик, специально учинил так, чтобы оба удивились, когда встретятся на небесах.
– Вестимо, удивятся…
Конечно, ни о каком праздновании дня рождения императрицы и речи не могло быть. Князю Потемкину Екатерина не стала посылать нарочного, дабы об том сообщать. Ни к чему: Светлейший князь был к нему равнодушен. Через день после своего дня рождения, Екатерина получила от князя Потемкина совершенно деловое письмо, касательно императора Иосифа и его министра Кауница:
«Матушка Государыня! Приложенная копия Императорского письма немного твердости показывает, но поверьте, что он инако заговорит, как Вы и угадываете, когда пойдут предположения Ваши в действо. Кауниц ужом и жабою хочет вывертить систему политическую новую, но у Франции они увязли, как в клещах, и потому не смеют отстать от нее, хотя бы в том был и авантаж. Стремятся также поссорить Вас с Королем Прусским, а это их главный пункт. Я щитаю, что их всех мучит неизвестность о наших движениях. Облекись, матушка, твердостию на все попытки, а паче против внутренних и внешних бурбонцев: все что ни будет, будет токмо одна пустая замашка, а на самом деле все захотят что-нибудь также схватить. На Императора не надейтесь много, но продолжать дружеское с ним обхождение нужно. Впротчем, право, и нужды большой нет в его помочи, лишь бы не мешал.
Будь уверена, моя матушка родная, что я не упущу нигде к твоей делать пользе и всегда с жаром таким, коим сердце мое наполнено. Я скоро буду на месте, откуда непрестанно буду уведомлять о всем происходящем. В дороге получил рапорты из Крыма, но ничего важного нету, ниже известий, кроме того, что подножного корму нету, почему конные полки придвигать неловко. Но я надеюсь, что скоро покажется. Зима была сей год продолжительна.
Время Вам докажет, сколь Вы хорошо зделали, что не послали флот.
Прости, моя матушка, цалую твои ручки.