Родин многообещающе заметил по-русски:
– Сейчас Деревянко приедет, он тебе напомнит.
Хорст понял, что жизни его осталось на четверть штофа.
А проницательный Баграев заметил, что немец напрягся, как Кощей, у которого отобрали роковое яйцо с иглой. Руслан открыл сумку, вытащил оттуда карту, бросил на броню, следом бумажный пакет с письмами и еще один, как оказалось, с фотографиями.
Хорст дернулся протестующе:
– Это мое личное…
Иван тут же ответил Хорсту:
– Личной на войне даже жизнь не бывает!
Он хотел отдать пакет со снимками пленнику, но Баграев перехватил. Он высыпал снимки на броню и бегло их пересмотрел: портрет девушки с розой в овале, пожилая супружеская чета, зимнее фото экипажа с бутылками на фоне танка, похоже, справляли Рождество или Новый год, еще какие-то групповые фото. И тут Баграев содрогнулся: снимок был страшный по своей композиции и изуверской задумке: закапывали живьем лейтенанта-танкиста, у него было сильно обгоревшее лицо и ясно видимая, вырезанная на лбу звезда. Двое с лопатами с ухмылками на рожах завершали дело, бросая грунт на грудь и лицо. Ланге позировал, поставив одну ногу на брошенный на землю танкошлем лейтенанта. На заднем фоне была видна подбитая «тридцатьчетверка».
Родин вырвал фотографию, глянул, сунул в лицо немцу:
– Это что?! Вы звери, а не люди! Вот ваша нация, цивилизация, высшая культура…
Да, мир еще не знал ужасов и кошмаров лагерей смерти, где жизнь и достоинство человека стоили не дороже пепла. Бухенвальд, Майданек, Треблинка, Маутхаузен, Освенцим станут известны через несколько месяцев.
– Не бей его, командир! – в одно мгновение Руслан вытащил из танка лопату, видно, ту самую, на снимке, бросил под ноги Хорсту. – Копай могилу себе, гад! Ну, живее!
Баграев вытащил пистолет, взвел курок. Хорст медленно взял лопату, выбор оставался подохнуть так или в своей могиле… Он воткнул добротную армейскую лопату в грунт, твердый как камень, и с усилием вывернул первый пласт.
– Не очень-то весело копаешь, фриц! – Баграев понимал, что этот спектакль ни к чему, и при всем желании ни грохнуть, ни закопать немецкого лейтенанта они не могут. И даже просто изувечить: трофей ценился в полном комплекте.
Тут флегматичный командир танка получил затянувшееся указание сверху.
– Эй, лейтенант, заканчивай спектакль! Тебе приказано срочно доставить танк и пленного к командиру бригады.
– Я понял тебя… А нашу «тридцатьчетверку» притащить?
– Это наши заботы…
– Ну, спасибо тебе!
– Танк на ходу? – деловито спросил он, имея в виду немецкий.
– Доедем… Мне приказано тебя сопровождать! – добавил командир.
Родин не удержался, чтобы не съязвить:
– Ну, еще медаль получишь!
– Это тоже не твои заботы…
Глава двенадцатая
В тот самый момент, когда ротный командир Бражкин во время очередного выхода в эфир понял, что куда-то исчез танк лейтенанта Родина, который следовал замыкающим в колонне роты, начали отсчет стрелки чрезвычайной ситуации. И Бражкин, осознав это как факт, немедленно доложил по радиосвязи командиру батальона Семену Дубасову уже с формулировкой, что танк пропал без вести. Строить догадки – дело никчемное, тем более в эфире с зашифрованным языком доклада. Потерять танк в районе боевых действий, но не на передовой, не в боестолкновении… Причина могла быть только одна – поломка, о чем в этом случае экипаж должен был немедленно по радиосвязи сообщить своему командиру. Дубасов выслушал доклад и спросил, когда Родин последний раз выходил на связь. Бражкин назвал точное время…
Правила на марше подчинены жестоким законам войны. Далеко отставший экипаж никто не кидается выручать, предоставляется полная возможность выкручиваться из ситуации; вывернись наизнанку, умри, но найди поломку, исправь, вдохни жизнь в заглохший двигатель.
И Семен вдруг явственно, в неярких, серых тонах вспомнил, как невыдернутую занозу, эпизод. Это было год назад, в августе 1942-го. Тогда еще командиром роты, он в составе танковой бригады участвовал в прорыве хорошо укрепленной обороны немецких войск в районе Козельска. Им противостояли части двух пехотных дивизий, усиленные подразделениями танковой дивизии. Конечно, враг использовал выгодные условия местности – леса и перелески, высоты, овраги и болота. А германская пехота создала сильную оборону, прикрыла ее минными полями, а местами и проволочными заграждениями. Перед наступлением ночью его рота заняла лесной массив в двух километрах от Козельска. Место было болотистое, но не глубже, чем по колено. Кочки, перелески, тощие березки и камыши с осокой. Как-то незаметно затянуло низину холодным туманом, и боевые машины стали призрачными; как всегда перед атакой на душе стало тревожно и муторно, да еще всю ночь зловеще и печально кричала лесная птица.
А когда забрезжил рассвет и стал понемногу оседать туман, Семен с холодным ужасом вдруг увидел, что вместе с экипажем исчез танк сержанта Расчетина, занявший позицию на левом фланге. Остались раздавленные березки, следы гусениц на кочках и даже пустая консервная банка. Командир танкового взвода с круглыми от страха глазами готов был, наверное, застрелиться. Растворившийся бесследно танк стоял в тридцати метрах от его машины. Тут же по его команде два экипажа вырубили из березок шесты, обвязались страховочными веревками, начали прощупывать каждый метр. Проваливались в болото не выше пояса, обследовали все в радиусе пятидесяти метров. Эти бесплодные поиски с яростью и тоской наблюдал и комбат, уже не спрашивая повторно, не слышал ли кто звук заводимого двигателя. Если б завел, в нескольких километрах бы услышали. И комбат же приказал прекратить поиски мистически исчезнувшего танка и занять места в боевых машинах. Близилось время атаки, и впереди ждали новые более серьезные потери.
Сентябрьская наступательная операция была долгая и кровопролитная с обеих сторон. В перерывах между боями Семена вымучивал допросами особист, задавая по долгу службы и резонные, и нелепые вопросы. В конце концов, в протоколе и докладе осталось, что танк сержанта Расчетина утонул в болоте. А на углубленные поиски не хватило времени и поисковых средств. Танк командира взвода на второй день боев был подбит из артиллерийского орудия и сгорел дотла вместе с экипажем, таким образом избавив лейтенанта от допросов и ответственности.
Эта история бесследного исчезновения танка сержанта Расчетина так и осталась неразгаданной.
Дубасов покряхтел, выругался в сердцах, вышел на связь с командиром бригады Чугуном и доложил о пока еще не мистическом исчезновении танка лейтенанта Родина, что, возможно, случилась поломка на марше.
– Опять этот чертов Родин, – уже не в эфир выразился Чугун. Ему, конечно, доложили тогда, какие выкрутасы его танк отчебучил на минном поле. И Дубасов, и Бражкин получили от него крепкий нагоняй. Раздавать выговора и служебные несоответствия боевым офицерам было не в его правилах. В мирное время, в бытность его командиром танкового батальона, военные чинуши – инспектора, начальство вышестоящих штабов, донимая проверками, всегда выискивали и находили недостатки в служебно-боевой деятельности и со знанием дела и удовлетворением в итоговой части документа полагали, что майору Чугуну В.И. следует объявить взыскание. И, как правило, полковые и дивизионные командиры неукоснительно исполняли эти рекомендации. Привычное дело, строевой офицер без выговоров, что конь без подков, подстегнули – и вперед на оперативный простор.
Эти условности, пиетет и этикет оказались совершенно ненужными в Испании в его первом и последующих боях с франкистами в составе 1-й Бронетанковой бригады. В январе 1937 года бригада контратаковала укрепленные позиции франкистов под Мадридом. Чугун командовал танковой ротой, у них были отличные по тому времени танки Т-26.
Вот тогда он почувствовал кураж и упоение в бою. Мятежники исступленно атаковали, отбивались от них пулеметным огнем и короткими контратаками пехоты и танков. Наши танки сметали пехоту, размазывали по холодной испанской земле. Отменно показали себя броневики БА-6, которые подбили несколько танков. И Дубасов воочию убедился, что такое право сильного, когда у тебя более мощное оружие. Противостояли им немецкие танки Pz. 1 и танкетки CV 3, имевшие лишь пулеметное вооружение и слабую броню. И помощь их своей пехоте была недолгой, как горение спички. Как сейчас перед глазами яркая картина, когда первым же выстрелом Чугун буквально расколол танкетку, а потом и влепил снаряд в танк Pz. 1, выскочивший на линию огня. Они были бессильны против Т-26, как стая щенков против матерого пса. Но в последний день февраля обе стороны после больших потерь и моря пролитой крови, не добившись стратегических успехов, перешли к обороне. А впереди был еще самый страшный бой, скорее бойня, и тогда он уцелел, наверное, чудом.
Но немцы сделали для себя выводы, и в июне 1941-го границу СССР перешли уже качественно новые танки. Основным был в танковых войсках в начале восточной кампании средний танк PzIII. Но все виды значительно уступали советским Т-34 или КВ в бронировании и огневой мощи. Однако этому частичному техническому преимуществу вермахт противопоставил умение вести современную войну. И катастрофические неудачи Красной армии в первые месяцы заставили командиров большой кровью постигать боевой опыт. Чугун, будучи уже в должности комбрига, анализировал по всем поступающим материалам, донесениям разведотделов боевой опыт немецких танковых «клиньев», особенности оперативного руководства командиров, планирования операций и, что было не отнять, слаженности, организованности и хорошей управляемости немецкой армии. И когда вся Европа ползала на коленях, боевой дух придавал утроенные силы.
…А стрелки чрезвычайной ситуации продолжали отсчитывать время, и особист бригады тоже по-особому был обеспокоен, потому что худший вариант определялся, как «дезертировали» или даже «переметнулись в стан противника». И тогда ему тоже достанется по «первой категории» за то, что не выявил своевременно врага.