– Нечего было белорусского медведя в его берлоге тревожить! – подыграла в тему Таня.
– Точно! – расплылся в улыбке Киря.
А Таня подумала, что ей сегодня везет, как королеве бала: уж третий кавалер, один краше другого. Но жилистый крепыш Юрка или еще по-юношески не оформившийся Саня, как мелкий «калибр», не шли в сравнение с богатырским станом и гренадерским ростом сержанта Сидорского. И сразу чисто по-женски почувствовала она в нем силу и точно его с медведем сравнила: заломать, если что, может с веселой улыбкой. И запах от каждого шел свой: от Юрки – тройным одеколоном (страшенный дефицит на фронте), от Сани – соляркой и машинным маслом, перебивающими все другие запахи. А от Кирилла чуялся крепкий запах мужского, какого-то зверского пота и пороховой гари. И этот запах, в глубине души призналась себе Татьяна, волновал и возбуждал больше всего.
– Кирилл, – Таня напустила серьёзность, – а как будет по-белорусски «любовь»?
– Так почти и будет: «любоу», а еще «каханне», – Кирилл с интересом глянул на Таню.
– А как будет «люблю»?
– Интересно, зачем вам?
– Не догадаетесь…
– Я цабе кахаю…
– Какие хорошие и теплые слова… – Татьяна тихо повторила: – Я цабе кахаю… Сразу представляешь уютное маленькое село, дивчину с длинными косами и с венком из красивых цветов.
– И парубка в расшитой рубахе, шароварах, надраенных сапогах и с картузом на голове и розочкой, и чтоб чуб курчавый выбивался. И, преклонив колено, он делал дивчине признание, – завершил Кирилл.
– Вы смеетесь…
– Совсем нет, Танюша. У нас, когда свататься в дом идут, обязательно в расшитой рубахе, картуз или даже папаха – непременно, а сапоги, чтоб блестели, свиным салом смазывают. И я вам скажу, Таня, хозяйская собака это сразу чует и считай, если сало свежее, расположение ее к жениху уже обеспечено.
– За вами, Кирилл, глаз да глаз нужен, не сразу поймешь, когда у вас уже шуточки да прибауточки идут.
– К сожаленью, сейчас в моей Белоруссии свадьбу правит война и голод…
Они увлеклись разговором, незаметно снизив темп и энергию вальса, который превратился в обычный танец пары, не озабоченной сложными фигурами и пассажами. Без слов, одной улыбкой и томным взмахом ресниц Татьяна повелела поставить новую пластинку, решив, что она уже будет последней в этом вечере. И Юра, конечно, тут же исполнил ее пожелание. Право, это был волшебный островок мирной жизни в обществе прекрасных девушек, словно остров Эс Ведра с его сладкоголосыми сиренами, мимо которого много веков назад проплыл корабль Одиссея…
Глава семнадцатая
А в этот самый момент не злой, как укушенная собака, ротный командир Бражкин вытряхивал душу подчиненных, а оперуполномоченный отделения контрразведки Смерш танкового батальона старший лейтенант госбезопасности Игорь Волк в «нехорошей» избе-пятистенке вел опрос Ивана Родина. В соседней, смежной комнате под протокол давал показания следователю ОО НКВД ОКР Смерш танковой бригады капитану Левину рядовой Деревянко.
Нет типичных, усредненных черт танкиста или, скажем, пехотинца. И у смершевцев народ тоже разнообразный. Обыкновенные люди, правда, когда ведут допрос, преображаются, становятся как ищейки, которым надо вынюхать, найти и изобличить врага.
Так примерно думал сейчас Иван, которого Бражкин чуть ли не пендалями отправил вместе с Сашкой в особистскую избу.
Штатного смершевца Иван, конечно, знал как облупленного. И как раз Волк больше был похож на типичного танкиста: невысокого роста, кряжистый, в меру кривоног, плечи широкие, на которых почти без шеи «посажена» голова, круглая, как кочан капусты? и нос, как кочерыжка. А вот лицо цветом, правда, уже как буряк, губы мясистые, не гармонировавшие с каменным квадратным подбородком. И большие кулаки-кувалды, которые отдыхали на столе без движения. Глаза у старшего лейтенанта покраснели, слезились, видно, от бессонной ночи.
На груди оперуполномоченный Волк носил орден Красной Звезды и все знали, что он заработан не за допросы дезертиров, предателей родины, власовцев и военнопленных, а за бой в окружении. Когда убило командира роты и началась паника, он лично пообещал расстрелять каждого паникера. А потом поднял бойцов в атаку, на прорыв, и большую часть роты сумел вывести. Волк хорошо знал немецкий язык, и ему не было равных в вылазках за линию фронта за «языком». В общем, соответствовал своей фамилии.
– Вот гляжу я на тебя, лейтенант Родин, человек ты вроде умный, из хорошей трудовой семьи, с высшим образованием, и фамилия у тебя хорошая. А вот что натворил ты вместе со своим механиком, просто уму непостижимо. Ладно, бывает, механик-водитель по неопытности заехал на минное поле. Только надо спросить, где командир в это время был?
– Где был, на башне, все видели…
– Не перебивай, потом будешь рассказывать, как технику своими руками чуть не угробили вместе с экипажем, – сурово оборвал Волк. – А второй случай вообще беспредельный по разгильдяйству, халатности и преступному нарушению дисциплины на марше. И опять чуть не угробили танк вместе с экипажем! И как только в плен не попали! Ваше счастье, что приволокли этот немецкий танк. Или он там вас приволок… На все ваши преступные деяния, лейтенант Родин, уже заведены дела в отделе контрразведки танковой бригады. И вот третий эпизод… Вы командир взвода, являетесь инициатором самовольной отлучки из расположения батальона, и, мало того, вовлекаете в нее своего подчиненного, для которого должны служить образцом выполнения воинского долга.
«Доигрался, – подумал с глухой тоской Иван. – Как быстро они все узнают…»
– …А самовольная отлучка в военное время – это уже штрафбат… Это в лучшем случае, – продолжал Волк. – Вы отсутствовали не менее трех часов. Где находились все это время?
«Скрывать бессмысленно и бесполезно. Им все известно…»
И Родин назвал подразделение и фамилии девушек.
– Подтвердить могут это старший лейтенант Прохудейкин и лейтенант Чварков, – добавил Иван.
– Надо будет, и их показания возьмем, – резко ответил Волк. – Значит, танцульки устроили… Бойцу поспать бы, а ты на развлекушки его поволок. Мудак ты, Родин, между нами офицерами говоря. Пацана под трибунал подвел… Пиши объяснение.
Он протянул лист бумаги и дал карандаш.
«От веселого до печального один шаг, – подумал Родин и тут понял, откуда Смерш узнал, что они отлучились и где проводили время. – Вот же сучонок…»
Иван взял карандаш, пододвинул лист и, быстро, не вдаваясь в детали, описал историю «вечера отдыха».
В соседней комнате следователь отдела контрразведки Смерш бригады Левин все еще выпытывал у Деревянко подробности «преступного заезда» на минное поле. Под протокол. И если говорить о стереотипе, то типаж капитана вполне подходил под человека этой профессии: худощавая, сутулая, как вечный знак вопроса, фигура вынуждала его смотреть на допрашиваемого исподлобья. И уже это придавало его лицу с длинным носом-клювом выражение угрюмости и подозрительности. И не было ничего лишнего, даже оспинки на лице, как отметины не такой уж простой работы. Голова тщательно выбрита, лишь небольшое «послабление» – щёточка черных усов. Длинные узловатые пальцы рук жили своей жизнью и, когда они сплетались, были похожими на щупальца осьминога.
И Деревянко вдруг с ужасом стал понимать, к чему клонит, подталкивает следователь контрразведки Левин: к признанию его, гвардии рядового Александра Деревянко, умысла совершить дезертирство, да не просто дезертирство, а переход на сторону врага.
– Деревянко, а ведь вы проживали на территории, временно оккупированной немецко-фашистскими войсками в селе Большая Драгунская в период со 2 октября 1941 года по 7 августа 1943 года? – Левин допрашивал, будто маленькие гвоздики вколачивал.
Деревянко пожал плечами:
– Да проживал и не отрицаю…
– И во время оккупации некоторые граждане становились на путь сотрудничества с оккупационными властями. Вот какая арифметика. Слышали об этом?
– Слышал, – тут ответил Деревянко. – Полицаи…
– А у нас, Александр Сергеевич, есть данные, что в конце 1941 года у вас произошел первый контакт с немецкими разведывательными органами. Вот такая арифметика.
Деревянко аж подскочил:
– Да что вы говорите такое, товарищ капитан?!
– Сидеть! – рявкнул следователь. – И не товарищ я тебе, а гражданин.
Саня обессиленно опустился.
– У меня бабушка и брат погибли, фашисты их гусеницами раздавили. У нас дом сожгли, всю деревню из танков постреляли…
– На войне не выбирают, где свой, а где – чужой. Меточку на дом не поставили, – дернул уголком рта Левин. – Деревянко, это Смерш, и нам все известно! В конце 1941 года ты дал согласие и подписал документы на сотрудничество с «абвером».
– Каким еще «абвером»?
– С немецкой армейской разведкой. Вот тут есть показания нашей агентуры, – он похлопал по картонной папке на его столе, на которой было написано «Особый отдел НКВД отдел контрразведки Смерш. Следственный отдел. Дело № 143 по обвинению Деревянко Александра Сергеевича». – И вот, выбрав момент, ты решил совершить попытку прорваться на сторону врага через минное поле. Что ж, рискованное дело. Но твой командир вовремя очухался и предотвратил эту попытку. Признаешь, что хотел удрать к немцам?
– Товарищ, гражданин капитан, да не было такого… Да я сам добровольцем пошел в танкисты мстить врагу, – Саня просто умолял поверить ему, комсомольцу, лучшему трактористу района и передовику соревнования.
А Левин набрасывал новые петли.
– И когда эта попытка не удалась, ты, теперь уже бывший боец Красной армии, Деревянко, разработал план перехода на сторону врага в ходе ночного марша…
Следователь продолжал забивать свои «гвоздики», и они все глубже уходили в несчастную Сашкину голову. Все происходящее казалось диким, нелепым кошмаром, вот закрой глаза, и он исчезнет, прекратится идиотский спектакль, и «Дело № 143» развеется как дым от сигареты, лежащей в пепельнице, из обрезанной под жвах гильзы танкового снаряда.