Иван подписал протокол допроса, когда в окошко особистской избы уже брызнул солнечный луч.
Левин расплел свои пальцы-«осьминоги», небрежно бросил протокол в папку и громко произнес: «Конвой!» Вошел все тот же дебелый сержант. Ремень и оружие у Ивана изъяли сразу, еще до «общения». Конвоир замкнул на его запястьях браслеты, сказал: «Пошел!»
Следом эту жестокую безжалостную процедуру сотворили и с Сашкой. И это физическое ограничение свободы было еще большим для него потрясением, чем арест и допросы. Он сразу наглядно и зримо стал человеком, опасным для окружающих, одним словом, «врагом народа».
Повели их по «центральной» дороге, мимо штабных палаток и избушек, Иван шагал первым, за ним за пять-шесть шагов, отведенных двумя конвойными, следовал, неосознанно подстраиваясь в ногу, Деревянко.
Навстречу попадались люди штабные и линейного состава: офицеры, сержанты и рядовые. Вид двух арестантов вызывал естественное любопытство, мимолетное брезгливое чувство и лишь у некоторых – сострадание. Недаром на Руси поговорку «от тюрьмы и от сумы не зарекайся» вспоминают так часто и не от лучшей жизни.
Ольга и Татьяна уже знали, что ребят арестовал Смерш. Все новости по службе, оперативные, деловые, добрые и нехорошие, связисты, конечно, узнавали и распространяли по средствам связи первыми. Скандальная информация, о том, что телеграфистки узла связи устроили танцульки с двумя самовольно отлучившимися из расположения батальона военнослужащими, поступила и начальнику связи от руководителя бригадного Смерша, он без подробностей сообщил об этом по телефону, предупредив, чтоб обе были готовы к допросу. Главный связист тут же вызвал начальника узла связи, и тот уже известил Ольгу и Татьяну, что ночные посиделки и танцы закончились арестом их кавалеров.
– Господи, за что?! – вырвалось у Ольги.
– А хрен их знает! – раздраженно ответил капитан, которого и так по службе достали контрразведчики своими постоянными проверками дисциплины связи и неусыпным контролем возможной утечки сведений, составляющих военную тайну. – Как будто за попытку совершения дезертирства.
– Что за бред, – еле слышно сказала она.
– Будьте готовы, передали, что на допрос вызовут, – сообщил главное капитан.
…И в тот момент, когда Ивана и Сашу вели на гарнизонную гауптвахту, что-то заныло под сердцем у Ольги; почувствовав, что задыхается, она вышла на крыльцо.
Она тут же увидела ребят и похолодела, как будто в странном и диком сне. Родин шел впереди, подняв голову, ничего не видя перед собой, в своих мыслях. Деревянко же брел, глядя под ноги. Двое конвойных по обе стороны с винтовками наперевес, с примкнутыми штыками, сопровождали, готовые в любую секунду пересечь побег задержанных.
Санька не хотел подымать глаз, потому что его душили слезы: они текли по его пылающему от горького стыда лицу, и вытереть их он был не в состоянии своими скованными руками. Понимал, негоже и недостойно слезы лить гвардейцу-танкисту, но поделать ничего не мог. От обиды и унижения лучше было уж умереть на месте, чем жить, ожидая позорного конца. У него не было ответа, почему так жестоко и несправедливо обошлась с ним судьба в восемнадцать лет? Почему он чудом уцелел в тот страшный день, когда немецкие танки уничтожили его село, его дом, его родных? Эх, надо было идти мстить фашистам в пехоту… И какой из меня механик-водитель: и командира подвел, и себя погубил.
Иван, конечно, сразу увидел Ольгу на крыльце. Их взгляды встретились, Иван чуть приподнял сцепленные руки, показав свое новое «амплуа», улыбнулся, все так же по-прежнему, открыто и ясно, а сейчас иронично; она так полюбила эту улыбку, но глаза его были грустными, и эта печаль и беда стали горькой участью двоих.
– Я буду ждать тебя, – сказала Ольга тихо, но Иван понял ее и отрицательно покачал головой. – Я буду ждать тебя… И дай бог тебе выжить, уцелеть и вернуться. Уцелеть и вернуться…
Но Ольга знала, что оттуда, из штрафного батальона, никто и никогда в бригаду не возвращался… «Оглянись, оглянись, пожалуйста, умоляю тебя…» – попросила она, когда ребята пошли дальше по своему этапу.
И Ваня оглянулся, почувствовав ее мысли. Она обессиленно взмахнула рукой, будто подбитым крылом… Неужели это всё, и она никогда уже больше его не увидит? Неужели их так ярко вспыхнувшая, трепетная, трогательно-чистая любовь сгорит в пламени войны, неужели Ваня найдет свою смерть в кровавой и безысходной атаке штрафников и его растерзанное осколками снарядов и пулеметными очередями тело похоронщики опустят в безвестную братскую могилу?.. Ольга ужаснулась этим мыслям. Нет, надо надеяться, верить и ждать. Верить и ждать. Как верили, ждали и любили до последнего дыхания жены декабристов, которые из столичного Санкт-Петербурга отправились по этапу вслед за своими мужьями. Они все претерпели и были верны им. И я буду ждать и верить, как декабристка. Ведь должно быть хоть чуть-чуть справедливости в этом жестоком и несправедливом мире. Ведь должны разобраться, есть же честные люди в этих трибуналах. Ну, какие же Ваня и Саша предатели и изменники Родины…
Гарнизонная гауптвахта, куда конвой привел арестантов и где завершилась первая часть этапа, представляла собой обыкновенную крестьянскую избу с наглухо заколоченными окнами и сараем-пристройкой с небольшим оконцем под самой крышей. Родина, как офицера, определили в хате, а Деревянко, соответственно, посадили в сарай. Навесные замки проскрежетали в своей утробе от проворотов ключей, и узники остались один на один в отведенных им стенах. Родин сел на деревянный топчан, а Деревянко улегся на кучу соломы, подложив под голову скатанную шинель. Нет ничего хуже ожидания в темнице, когда время останавливается и лишь по лучикам света, пробивающимся сквозь неровно прибитые доски на окнах, можно отличить утро от полудня и полдень от вечера.
Ольга стояла и смотрела вслед ребятам, пока они не исчезли из виду. «Вот и все», – подумала она.
Ольга вернулась в избу, Татьяна глянула на нее, заметила слезы.
– Оля, ты что, плакала?
Ольга порывисто вздохнула, села на лавку, закрыла лицо руками, усилием воли сдержалась, чтоб не разрыдаться, встала, подошла к окну.
– Ребят сейчас наших повели под конвоем: Ивана и Сашу.
– Какой ужас… Значит, все так серьезно, – тихо сказала Таня.
– Нашли преступников, в самоволку сходили.
– Ты поменьше распространяйся, подруга, – посоветовала Татьяна. – Нас самих тоже скоро позовут на допрос. А там главное: «молчи-молчи».
Так в ожидании вызова в Смерш девчонки промаялись весь день до самого вечера. Начальник узла связи этой темы больше не касался, работа шла своим чередом, радиотелеграф обеспечивал информационный обмен: приказы и распоряжения поступали в штатном режиме.
Не вызвали в этот день на очередной допрос и арестантов.
Глава восемнадцатая
Командир танкового корпуса генерал-майор Григорий Семенович Васильев имел славу военачальника, способного к нестандартным, рискованным решениям, которые вышестоящее командование порой расценивало как авантюрные. Но за этими решениями стояла очень тщательная быстрая и молниеносная работа штаба. И особенно ценной в эти критические дни была работа разведотдела.
Именно Васильева после совещания командиров корпусов, дивизий и бригад попросил остаться командующий армией генерал-лейтенант Прохоров. И, когда закрылась дверь за последним участником совещания, Федор Филиппович сразу перешел к сути вопроса.
– Григорий Семенович, немцы развернули широкомасштабную пропагандистскую кампанию о своем новом чудо-оружии. Речь идет о танке новой модификации с улучшенными тактико-техническими характеристиками: броневой защитой и вооружением, мощной пушкой калибра 88-мм, это «Королевский тигр».
Васильев сдержанно кивнул, безусловно, он знал об этом танке, но пока только понаслышке. Танкисты корпуса еще ни разу не сталкивались в бою с этими новыми машинами.
Потом командующий перешел к делу. Он сказал, что в Ставке принято решение захватить и доставить один «Королевский тигр» в любом состоянии, лучше, конечно, не сильно поврежденный. Название операции соответствующее – «Охотник».
Прохоров положил на стол снимки. Снятые с самолёта коробочки по форме и размеру практически не отличались от «тигров». Но генерал Васильев все же заметил это отличие.
– Эти восемь «Королевских тигров», – продолжил командующий, – обнаружены в районе села Иваново. – Он показал на карте, висевшей на стене. – В настоящее время дислокация этого подразделения, разумеется, неизвестна. На розыск «Королевских тигров» направлены несколько разведывательно-диверсионных групп. Ваша задача по получении информации о районе дислокации этих «тигров» захватить одну машину… Понимаю, задача очень сложная, рискованная. Тут нужны отчаянные ребята, которым сам черт не страшен. Ну что тебе объяснять, сам знаешь. Это у тебя ж там в бригаде лихачи танк немецкий угнали?
– Так точно, товарищ командующий, в бригаде полковника Чугуна.
– Вот, и давай этих удальцов. И поддержку авиации обещаю.
– Задачу понял, товарищ командующий.
А разжалованный в рядовые по приговору трибунала Иван Родинв это время ехал под конвоем в кузове полуторки в отдельную армейскую штрафную роту. Вместе с ним в «шуру» ехал и Саня Деревянко. Разжаловать его было не с чего, как рядового. А к пунктам обвинения ему кроме самовольного оставления подразделения добавили и попытку совершения дезертирства и перехода на сторону врага в ходе марша.
Встретились они после оглашения приговора возле машины, каждый с персональным конвойным, глянули друг на друга, без слов поняв, что ждёт их одна судьбина-дубина, крепким ударом долбанувшая по их головам. Разговоры не дозволялись, молча заняли места, каждый в своём углу. Следом за ними в кузов залезли ещё двое осуждённых – мужчина лет пятидесяти и второй, помоложе, средних лет.
И затрясло Родина и Деревянко по дорогам и проселкам, выбоинам и канавам, воронкам и ухабам в сторону передовой. Два мешка с пушечным мясом. В сидячем положении особо много не разглядишь из-за борта. Иван и Саня видели одну картину: сожжённые села, где на месте изб остались лишь почерневшие, некогда старательно белённые печи. От деревьев не осталось и следа, их поглотила прокатившаяся здесь не один раз война; лишь уцелевшая берёзовая роща на холме принарядилась прощальным золотом.