Это был сигнал к общему штурму. Сыртланов сам повел в атаку усиленный до полусотни взвод, и на этом «зачищенном» участке дело решали даже не минуты, а мгновения. В рассеявшейся дымовой завесе, как с того света, поднялись цепи штрафников, их выкашивала смерть, но они, озверевшие, одержимые, с перекошенными от ярости лицами, продолжали идти молча, без криков, с прерывистым в глотках хрипом. Пулеметчики первыми открыли огонь из «дегтярей», потом подключились ППШ, и вот уже неудержимая лавина обрушилась на окопы гренадеров. Нет ничего страшнее рукопашной штрафников, отчаявшихся и доживших до схватки, когда в ход за штыками идут ножи и сапёрные лопатки, и в звериной силе рвут глотки…
Родину и Деревянко было в этой бойне полегче: на их участке пятеро полуобгоревших гренадеров в окопе корчились от боли, и только один попытался поднять винтовку, но не успел. Две автоматные очереди прозвучали почти одновременно…
Зверев после взорвавшейся в тридцати метрах от его окопа 105-мм мины., машинально ощупал лицо, он успел закрыть глаза, но песок попал даже в уши. Он помотал головой, стараясь избавиться от зудящего звона. Это была последняя шальная мина, потому что еще один взвод, брошенный на высоту 323,8, уже шел через окопы, добивая остатки двух рот батальона 107-го гренадерского полка рейнской 34-й пехотной дивизии.
А высота 323,8 была совсем неприметной, ничем не выдающейся. Даже серьезного бугорка не было, чтобы поставить красный флаг.
Но и флага не было.
И штрафники, телами своими проторив путь к двум оставшимся дотам, все же выполнили свою миссию: из черных амбразур уже не пулеметный сверкал огонь, а полыхал после гранатных гостинцев еще и «вприкуску» добавленный «коктейль Молотова».
Не смолкли еще последние выстрелы, а Зверев вылез из окопа и сел на бруствер. Такая у него была привычка и привилегия встречать бойцов, возвращающихся с победой после успешного штурма, взятия населенного пункта или такой вот неприступной высоты.
Как-то совсем незаметно появился капитан Щёткин, присаживаться рядом не стал и вопросами пока не докучал. Тут потянулись первые легко раненные, потом два бойца принесли лейтенанта Сыртланова с тяжелым ранением в руку и ногу. Всех их после доврачебной помощи тут же увозили в тыл.
– А где Родин и этот, Деревянко, можно узнать? – не выдержал порученец.
– Не знаю, – устало ответил Зверев. – У меня триста восемьдесят пять бойцов до боя в строю стояло. Видел, взводного тяжело ранили. Больше сотни полегло, понимаешь, капитан?
– Понимаю…
– Ни хрена ты не понимаешь!
Щёткин отвернулся и решил действовать по-своему, предпочтя самостоятельно установить, найти злополучных штрафников. Он останавливал раненых, едва бредущих с высоты, спрашивал о заместителе командира взвода Иване Родине. Никто не знал такого, и вот уже третий или четвёртый из них, с повязанной бинтами головой, буквально сразил наповал:
– Убили «замка», когда второй дот брали, и двух бойцов сразу одной очередью…
– Ёма-мае! – Щёткин выругался непечатно, миссия с треском провалилась. Одна надежда механиком-водителем отчитаться, если он уцелел.
Раненый пошел своей дорогой, а порученец повернулся к Звереву с выражением лица, будто сам пережил смертельную опасность:
– Этот солдат сказал, что Родина убили…
Зверев ничего не ответил, главным для него была сейчас взятая высота 323,8 и выполненная его штрафной ротой боевая задача. И значит, пока еще не зря он ел свой черствый командирский хлеб, и штрафники еще поучат немчуру, как надо воевать.
Он прошел к своему полевому телефону с прямой линией со штабом, доложил командиру дивизии итоги боя, прибавив еще, что их потери уточняются.
А Родин, живой, но смертельно усталый, в этот момент с прихваченными по пути пустыми баллонами от огнемета спускался вниз с высоты. Неотлучный Деревянко, окрыленный порученной Иваном ролью, подгонял плетущихся трех рослых гренадеров. С поднятыми руками, без «хендехох», оглохших, контуженных, их вытащили из окопов. Кто-то из обезумевших и не остывших после штурма бойцов хотел их там же, в окопе, и завалить, но Родин не дал.
Зверев вздохнул облегченно, завидев процессию: Ивана, Саню Деревянко и трех пленных. Все же и в смертельной схватке есть место для маленькой частички справедливости.
Иван вскинул руку к каске, стал докладывать.
Зверев не стал дослушивать, протянул руку, крепко пожал, потом порывисто обнял его.
– Молодцы, ребята. Молодцы! – И, глянув в сторону Щёткина, добавил: – Тут по вашу душу приехали!
– Прокурор, что ли? – мрачно поинтересовался Иван.
А Щёткин просто расцвел: такого подарка после дурной вести, ясное дело, не ждал.
– Так, Родин и Деревянко, верно? – спросил он, еще чувствуя легкую дрожь в коленях.
– Так точно, – ответил за двоих Иван, не понимая, что это птица, явно из штабных, залетела сюда к исходу кровавой бойни.
После пережитого уже и запоздавшим смертным приговором не испугаешь.
– У меня предписание зама командующего армией: убываете в свою танковую бригаду, – веско разъяснил Щёткин. – Я забираю вас.
– Получишь под расписку, – сказал ему Зверев и, не оглянувшись больше, чуть прихрамывая, стал подыматься к вершине.
Его ждала привычная после боя работа. И на вершине он узнает, что погибли оба «замка», разжалованные младшие лейтенанты, которых он назначил заместителями командиров взводов, но главным было, что он не ошибся ни в одном из бывших офицеров.
– С войны на войну? Из штрафной роты – в танковую? – с интересом глянул на порученца Иван. – Разъяснили бы, товарищ капитан, замысел такой рокировки.
– Много будешь знать, рано состаришься, – не нашел более чего ответить Щёткин.
Родин рассмеялся:
– Да, для штрафроты – это самое страшное.
– Не вздумайте бежать! – сурово предупредил порученец.
– Откроете огонь на поражение, – завершил Родин.
– Догадливый, – сказал Щёткин.
– Все пути побега опять ведут в штрафроту, капитан – усмехнулся Иван.
Глава двадцатая
Порученец довез Родина и Деревянко на «виллисе» прямо до штаба бригады: неслыханная честь! Комбриг Чугун был на месте, читал документацию, размышляя о гнилой, по его терминологии, задаче – умыкнуть у фрицев сверхсекретный «Королевский тигр». Размышления его прервал дежурный офицер, который доложил, что прибыл порученец зама командующего армии.
– И где эти орлы? – спросил Чугун, когда Щёткин сообщил о чудном возвращении Родина и Деревянко из штрафной роты. – Ну, заводи!
И когда Иван в погонах рядового состава и Саня появились перед ним, сразу из пекла боя, черные от грязи, дыма и пороха, слегка смущенные, но безмерно счастливые, Чугун понял, что хоть самые малые шансы добыть «Королевский тигр» у них все же есть.
Комбриг отправил Щёткина получать расписку о передаче бойцов к начальнику штаба и распорядился:
– Давайте, топайте в свою роту, штрафнички. Отдыхайте, а потом будет вам задача, почище, чем в штрафроте.
Эти шесть дней у Родина и Деревянко промелькнули как безумный, кошмарный калейдоскоп кровавых и драматических событий, и вот так невероятно завершились счастливым финалом.
А здесь ничего не изменилось: все тот же гарнизон, штаб, подразделения, службы, палаточный городок.
– Может, зайдем на минутку к девчонкам на узел связи? – Родин опять почувствовал вкус к жизни.
– Не стоит, командир, опять во что-то вляпаемся, – предостерег Саня.
– Ты мудреешь на глазах, Санек. А женщины слишком мудрых не любят. Знаешь, почему?
– Слишком мудрый, чтобы знать… – проворчал Саня, он просто мечтал вымыться и выспаться.
– Все слишком мудрые – зануды. Мушкетеры, вперед!
Иван первым решительно зашагал к узлу связи, который находился в ста шагах, Саня поплелся следом.
Ольга и Татьяна сидели у телеграфных аппаратов, как раз выдалась пауза, неделя прошла спокойно, все ждали скорого наступления. И в эту горячую пору узел связи станет вместилищем и передатчиком десятков и сотен приказов, распоряжений и прочей служебной информации. С того проклятого дня, когда на ее глазах под конвоем увели Ивана и Сашу в никуда, мертвенную даль, жизнь сразу потеряла для нее все краски. Будто чужими глазами она видела происходящее, словно черно-белую хронику. И лишь ночью, в постели, прижав к себе излучающий тепло томик Есенина, Ольга давала волю чувствам, со слезами моля судьбу, провидение и всевышние силы, чтобы отвели смерть от Ванечки… А этой ночью, под утро, когда она забылась на короткий час, ей привиделся странный сон: будто она в густом тумане на вершине крутой горы ищет Ивана. И она знает, что где-то рядом – пропасть, а Ваня не знает об этом, и, может быть, он уже на самом ее краю… Она продолжает идти и звать Ивана, и вдруг в клубах тумана она видит его смутную фигуру. Он стоит в двух шагах от пропасти в форме лейтенанта, без пилотки. Она говорит: «Ваня, я тебя звала, почему ты не отвечал?» Ваня посмотрел на нее, ничего не сказал и ушел, бесследно исчез в сером тумане. Ольга тут же проснулась, подскочила в кровати, сердце бешено колотилась, будто сама сорвалась в эту приснившуюся пропасть…
Стукнув три раза в хорошо знакомую дверь, Родин так же стремительно вошел в дом, Саня – следом. Вид, у них был, конечно, как у шахтеров после трех смен подряд, а обмундирование, будто их драла стая немецких овчарок.
– Мальчишки!!! – только и смогли в один голос закричать от безумного счастья Оля и Таня.
Они бросились к ним, едва успев скинуть в последнее мгновение наушники, и это были такие жаркие, душевные, счастливые и искренние объятия, которых никогда не знал и не узнает больше узел связи танковой бригады. Потом обнимались и все вчетвером, в одном кружку, еще не веря, что все это может быть, это случилось: ребята вернулись, и они все те же, веселые, живые и удачливые.
– Девчонки, у нас так мало времени, – с грустинкой сказал Иван. – Мы еще в своей роте не были!
– Ой, – всплеснула руками Татьяна. – Вас опять накажут!