«А не потому ли, что ты отстала? В чем-то отстала от жизни? Не тебе ли на вопросы учеников об антимирах, о лазере, о Тунгусском метеорите приходится порой отвечать: рано вам это знать? Не потому ли, что ты недопустимо мало читаешь?»
«Но я не виновата. Я не виновата в том, что у меня было такое детство, не виновата, что в сутках всего двадцать четыре часа, что все последние годы зажата в жесткий круг: уроки, кухня, тетради, уроки — кухня — тетради! И конца-края не видно…»
«Где же тогда выход? Сдаться? Бросить работу?.. А может, подумать, а может, найти время? А может, и сейчас есть оно, время, да только используешь ты его плохо? Не надо себе лгать, не надо играть с собой в прятки… Положа руку на сердце — найдешь, если захочешь».
«И вот здесь в лагере… Не смотришь ли ты на все дела помощника сквозь личную неприязнь к нему?.. Не надо. Найди в себе силы, отбрось эту спесь, сломай в себе то, что уже закостенело, постарайся понять и осмыслить, нет ли в его «авантюрах» какого-то рационального зерна?.. Вдруг окажется, что это как раз то самое, что и нужно пионерам в лагере?..»
Так размышляла Анна Петровна, пока плот сонно скользил по спокойной реке. Никому не расскажет она об этих своих думах. Может быть, совсем забудет о них, если какой-нибудь случай не напомнит ей о странном путешествии на странном плавучем сооружении.
Глава 32
Солнце палило в тот день нещадно. Камыши повесили свои уши-листья и стояли разморенные, притихшие. От разлива, что лежал по обе стороны реки, пахло тиной и стоячей водой. Мореплаватели, повязав головы майками и рубашками (свободный конец против правого уха), направляли плоты шестами, загорали, лежа на настилах, или разглядывали удирающих в камыши утят. Капитаны в фуражках с кокардами время от времени покрикивали:
— Лево руля!
— Право руля!
— На три румба норд-ост! Так держать.
— Куда ты правишь, Боча дефективный! Не видишь — мель?
Ход плота замедлялся, мель обходили стороной, и снова — сонное безмятежное скольжение.
Однако к полдню камыши кончились, с обеих сторон пододвинулись высокие лесистые берега, течение убыстрилось. Тут-то и вспомнились Ивану слова колхозника, который тогда, зимой, говорил, что в низовьях Китим быстрый, даже порожистый…
Сунув ненужную теперь уже карту в целлофановый мешочек, подумал было об остановке, о дальнейшей разведке реки, но уж очень не хотелось прерывать это идиллическое плавание.
«Ерунда, — лениво подумал он, — бояться нечего, воды-то по колено. Да если что, так шестами орудовать наловчились…»
Теперь плоты несло мимо нависших, пронизанных корнями, обрывов, несло все быстрее и быстрее. Слева и справа, как бы пританцовывая и поворачиваясь, проплывали деревья, выходы скальника, кусты шиповника.
Еще одна излучина, еще один поворот, и плот, на котором был Иван, шаркнул обо что-то своими камерами, целиком скрытыми под водой. Экипаж повскакал на ноги, отчего плот наклонился, и вода омыла его настил.
— Спокойно, мальчики, — сказал Иван, стряхивая дремотное оцепенение, — беритесь-ка за шесты, да покрепче… — А в берестяной рупор прокричал, обернувшись назад: — Внимание, экипажи! Внимание, экипажи! Будьте начеку — перекаты!
В это время плот вынесло на новый стрежень, и Гена Муханов вскрикнул.
Оказывается, впереди, шагах в тридцати, у самого берега из воды выступала настоящая скала, и плот несло прямо на нее. Вот видна стала плесень на влажном граните, ржавые трещины, мох; видно, как течение, набегая на скалу, чуть вздымается и, словно бы вывернутое наизнанку, отбрасывается к черным камням. А там, в камнях, шумит сердитой белой пеной.
— Тормозить! — приказал Иван и вместе с мальчиками навалился на шест.
За плотом заклубился шлейф встревоженной донной мути. Плот мягко ткнулся в скалу, всех качнуло вперед, однако удачно, никто не свалился. Но в следующую же секунду их развернуло, шесты оказались под плотом, так как их повырывало из рук; настил заплясал под ногами и внезапно остановился. Ушел из-под ног.
Окунувшись, Иван вылез на валуны, поскользнулся и упал снова. Рядом барахтались, отплевывались и кричали, всякий свое, моряки.
«Мелко-то мелко, — успел подумать Иван, — да скользко, и ямы есть…»
— Ха-ха-ха! — смеялись на втором плоту, который летел к скале без всякого торможения.
— Хватайте шесты! Тормозите, чтоб вас! — закричал Иван, поднявшись, наконец, на ноги.
Но на втором плоту не слышали, развлекались картиной крушения.
— А-а-а! — вопили они, поджав животы.
Флегматичный барабанщик Леня неистово колотил в барабан. Так, под барабанный бой, их плот, спружинив туго накаченными камерами, оттолкнулся от скалы и с треском замер. Всех, кто на нем был, сдуло в пену переката.
«Смех-то смехом…»
А из-за поворота показался третий плот. Перекат же был запружен застрявшими двумя плотами и потерпевшими крушение. Кое-кто из них выбирался на берег, кое-кто карабкался на валуны, а кое-кто все еще боролся с течением, визжа от страха и восторга. Шум воды, крики, всплески, урчание о камни раздутых резиновых камер.
Представив себе, какое месиво может наделать третий плот, наскочи он на первые, Иван, что было сил, зашлепал по воде навстречу, и в самый последний момент уцепился за деревянный настил.
Рывок.
Ноги скользнули по дну, уперлись во что-то твердое, вода закипела у ног, вокруг плота, но таран о каменную стенку был смягчен.
— Ко мне! Все ко мне! — закричал Иван, не на шутку встревоженный мыслью, что никто из парнишек так и не понял: секунду назад могло случиться совсем несмешное, не успей он вовремя ухватиться за настил. — Сюда! Все сюда! Живо!
Наконец-то до некоторых дошло, команду услышали, стали передавать другим, и через минуту с десяток мальчишек уже пристроились рядом с вожатым.
Теперь всем скопом стали ловить подплывавшие плоты, приостанавливали их и волоком проводили по опасному месту.
У Ивана немного отлегло.
Когда показался самый тяжелый хозяйственный плот, «бурлаки» посерьезнели окончательно, образовали коридор, затихли, каждый, видно, понял, что дело будет худо, если палатки, котцы и рюкзаки окажутся в воде. И потому еще в десятке шагов до переката облепили плот со всех сторон и, шаг за шагом, под «раз-два, взяли!», кряхтя, проволокли дредноут по осклизлым зелено-черным валунам.
Глава 33
Когда весь флот был уже на приколе, Иван присел на камень и перевел дух. Руки у него противно подрагивали. «Еще одно такое «купание», и психом можно стать», — подумал он.
Поднялся, выстроил всех в каре и сделал перекличку. И когда убедился, что, не считая потерянного ведра и разбухшего Ленькиного барабана, не считая многочисленных ушибов, порезов и царапин, все обошлось, то мысленно поклялся себе впредь такого головотяпства не допускать. Ведь говорил же себе — ни шагу, не подумав! Стоило полениться насчет разведки — и на тебе…
Ирина тем временем на разостланной вместо брезента палатке открыла лазарет. Все пострадавшие, по строжайшему требованию Ивана, потянулись в лазарет, чтобы прижечь ссадины и царапины, забинтовать порезы и ушибы.
Теперь полагалась разрядка, отдых. Не зря же Иван велел пристать именно здесь, у холма, на котором росли три могучие березы. Леня-барабанщик в погоне за своим уплывающим барабаном побывал на этом берегу раньше всех, а возвратившись к месту крушения, сообщил, что на поляне у трех берез навалом земляники.
Через полчаса мореплаватели разбрелись по склону и затихли. Сидя на корточках, лежа на боку, на животе, они приминают руками траву; срывают и едят, едят спелую, разомлевшую на солнце землянику.
А над поляной небо синее-пресинее, и жаворонок в небе. Висит, будто на солнечной нити, и сыплет в остановившийся воздух трели, цветастые, журчащие, переливающиеся. А от трав, прогретых солнцем, от цветов, от всей земли исходит запах, густой, хоть пей его стаканами! От него ли, от чего ли другого сладко щемит в груди и охватывает необъяснимая нежность ко всему на свете.
«Слышь, Ваньша, — говорил, бывало, дед, разгибаясь от литовки, которую отбивал молотком на пне с металлической бабкой. — Слышь, журавлики, однако?.. Это они, паря, молодых теперь учат, крылья им вострят. Не успеешь оглянуться, как потянутся на полдень, потянутся, потянутся и закричат… Уж столь баско да жалобно кричат, что, ну, иной раз до слез, столь жалобно!»
Дед вздыхал, и Ивану всякий раз слышалось в этом вздохе что-то древнее, вещее. Иван задирал голову, смотрел и в самой-то самой синеве различал черные черточки крыльев. Черточки кружились в очень медленной, какой-то торжественной карусели, и «крру-ы-ы!» долетало оттуда на землю, «крру-ы-ы! крру-ы-ы!»
Иван приподнимается и обводит глазами поле. «Саранча!» — радуется он этому полю, пестрому от спин, голов, штанов, галстуков и платьишек.
Хорошо ползти за кем-нибудь на четвереньках! Тому-то кажется, что он все обобрал, а за ним, в примятой-то траве и есть главная ягода! Хорошо также набрать целую горсть и, глотая слюнки, выдержать характер, а потом привлечь чье-нибудь внимание — гляди, мол. И высыпать всю горсть к себе в рот, чтобы щеки раздулись. Только тогда не смыкай век, смотри, чтоб не слиплись, не засни от блаженства. Ведь во рту у тебя, разминаемая языком и зубами, тает душистая мякоть, чуть кислая, сладкая, теплая, но главное-то нежная, но главное-то сочная и ароматная. Ведь в ней и запахи полей, и чистота дождей, и соки земли, и солнце, много солнца! И все это тает у тебя под языком, тает…
— М-м-м, — стонет лакомка Сева Цвелев, пачкая ягодой губы, щеки, нос и непрерывно работая челюстями.
А Юрка Ширяев не о себе… Вот он будто бы случайно оказался рядышком с Марией Стюарт… Ивану не слышно, о чем они там говорят, но видно, как королева разрешила Юрке пересыпать к себе в ладони горсть земляники. И, смеясь, набила полный рот. Но тут же оглянулась, не видел ли кто? И по жесту ее Иван понял, что она сказала Юрке: нет, не вздумай больше, не возьму.