Ешьте землянику, мальчики, берите ее, тающую, горстями, наполняйтесь ее соками! Когда станете взрослыми, когда наклоните лобастые свои головы к приборам, когда могучая ваша мысль будет рваться в холодные пространства, когда прильнете к иллюминатору, чтобы взглянуть на неземной, все приближающийся пейзаж, они будут в вас, соки этой ягоды, он будет в вас, воздух этой поляны, оно будет в вас, солнце этого лета!
— Иван Ильич! Эгоизм, знаете, — прервал его мысли голос Ирины. — Найти такую полянку земляники и никому ни полслова!
Ирина стояла над ним и поправляла волосы, сбегающие на плечи.
— Кто же вам мешает? Присоединяйтесь!
— Да, — изменив тон, протянула Ирина, — у меня все руки в йоде. Мыла, мыла и — смотри. — Присела рядом и выставила перед собой золотистые от йода руки.
— Ай, ай, ай… — Иван взял ее руки в свои и сочувственно покачал головой.
— Видишь? — горестно, как маленькая, сказала Ирина.
— Бедная, бедная девочка, — тихо, почти шепотом произнес Иван.
Теперь они будут говорить тихо, и все о пустяках, неинтересных никому, в том числе и им самим. Потому что тут слова сами по себе не значат ничего, тут важны звуки, важно то, что руки, наконец, лежат в руках и никуда-то им, рукам, не хочется, они как-то странно ослабли. Ну, а ягоды? А ягоды куда-то подевались… Потому что ягоду нельзя искать глазами, оглушенными нежностью.
А над поляной небо, синее, и жаворонок в нем — трепещущая точечка, подвешенная к солнцу на невидимом луче. И птичка эта маленькая сыплет трели, а березы слушают, могучие, задумчивые.
— Эй, вы что? Оглохли? — к Ирине с Иваном подходит Юрий Павлович. — Слушайте, есть идея. Надо внести предложение в академию наук… Чтобы первым растением на первой плантации там, — Юрий Павлович показывает в небо, — была непременно земляника.
— Да, символично, — соглашается Иван, — земляника…
— Ты гений, Юра, — говорит Ирина, — давайте, правда, напишем!
Глава 34
Флот подплывал к излучине, после которой пошли знакомые места и от которой до лагеря было километра два — два с половиной. Настроение у всех было приподнятое, на плотах пели, каждый экипаж свое и как можно громче, чтобы перекричать других.
Выбирая место, где удобнее пристать, Иван напомнил вожатым, что они уходят в лагерь сразу же, не дожидаясь, пока флот выгрузится, пока ребята разберут плоты и укладут рюкзаки.
С Ириной и старшим было решено еще вчера, что они попробуют уговорить Князева «сделать все по уму», то есть собрать лагерь по сигналу тревоги, на линейке объявить о завершении славного похода, подготовить путешественникам торжественную встречу. Это будет приятно ребятам, это подогреет интерес в других отрядах, у других вожатых. И старшие отряды смогут пойти тем же путем, маршрут разведан, все обошлось благополучно, чего же бояться?
В общем, решено было повести дипломатические переговоры, а роль дипломатов взяли на себя Юрий Павлович и Ирина. Ушли с ними и физрук и Анна Петровна.
Следя за выгрузкой, Иван уже раздумывал над тем, что двух дней наверняка хватит, чтобы отдохнуть, а там — соревнование по ориентированию, да ночное! И если удастся провести, то будет, пожалуй, интереснее, чем поход.
Час спустя мореплаватели бодро вышагивали по дороге к лагерю, спешили промаршировать перед завистливыми взглядами всей дружины, спешили в палату, по которой успели соскучиться, торопились на ужин с котлетками, по которым, ой-ой, как соскучились. Подмоченный Ленькин барабан глухо отбивал ритм, отряд дружно пел:
И жить еще надежде
До той поры, пока
Атланты небо держат
На каменных руках…
Встреча с лагерем получилась, однако, совсем не торжественной. На главных воротах стояла все та же требовательная стража, да еще Ирина с понурым видом.
— Представляешь, не успела я рта раскрыть, как Филимонова прорвало. И понес, и понес! Юра обозвал его дураком, Вася — в ярость. Я говорит, потолкую еще с тобой, Юрий Павлович! И с вами, Ирина Дмитриевна, тоже! Ну, я согласилась потолковать и напомнила, что-де третий отряд идет к лагерю, надо организовать встречу… А он: чтоб, говорит, никакого шума не поднимать! Пусть тихо войдут через лесные ворота и не баламутят мне лагерь! Я махнула рукой и — сюда. В общем-то, этого и надо было ожидать, только…
— Да мы и не строили особых иллюзий…
— Что делать будем? — спросила Ирина.
— Значит, пусть не баламутят мне лагерь? — думая о своем, переспросил Иван. — Боится, значит? Что ж, и это уже неплохо… Ладно, сделаем как он хочет. Даже больше! Мы и через северные ворота не пойдем…
Обернувшись к отряду, громко сказал:
— Вот что, ребята, через главные ворота нас не пускают, до северных далеко, мы уж где-нибудь поближе ход найдем. Пошли!
Цепляясь рюкзаками за края мощных горбылей в заборе, «мятежный третий» просочился на территорию родного лагеря через тайный лаз в дальнем углу за складом.
Глава 35
А в это время между начальником лагеря и старшим вожатым шел далеко не любезный обмен мнениями.
— Обману-ул! — с негодованием говорил Василий Васильевич, шагая, руки за спину, по пионерской комнате, где столы буквой Т, стулья вдоль стен, а на треугольном столике в углу барабаны, вымпелы, грамоты, журналы. — Зуб лечить!.. Это, знаешь, последнюю совесть надо потерять! Бросил лагерь, понимаешь… А тут крутись: мало того, что хозяйственные заботы, так еще бегай по лагерю, организуй, делай за тебя твою работу! Дошло до того, что песни распевать пришлось! С детками, понимаешь, под баян — на кой мне это?..
Здесь Юрий Павлович рассмеялся:
— Представляю, Васильевич, как мило это выглядело…
— Не скалься! — вконец рассвирепел начальник лагеря и остановился напротив старшего. — Он еще скалится, паршивец!
Юрий Павлович даже вздрогнул словно от пощечины: еще никто в жизни не разговаривал с ним так. Он весь напрягся и привстал со стула. Глядя начальнику прямо в глаза, заговорил каким-то не своим, подрагивающим голосом:
— Ну-ну, прошу не хамить. Полегче на поворотах-то…
Мохнатые брови Князева полезли на лоб.
— …Да, я обманул тебя, да, да. Но черт меня подери, если от этого пострадало дело! И умный человек на твоем месте не стал бы поднимать хай, спасибо бы мне сказал. А ты раскричался… Так вот, предупреждаю, Князев, что орать на меня, обзывать меня не позволю, я тебе не Эдя…
Князев отвел глаза в сторону и отошел к столику, что стоял в углу.
— …И прошу запомнить… никаких дел, кроме как по работе, я с тобой больше не имею.
Князев молчал.
— И третье… Все, что наканючил тебе про Кувшинникова ходячий желудок Филимонов, чушь. Я знаю, зачем ты его послал вслед за третьим отрядом… Так вот — не выйдет! У меня ведь все заснято на кинопленку, а кинодокументы — это неопровержимо, это факты. И если смонтирую фильм, думаю, что им заинтересуется педагогическая общественность…
И опять Князев удивленно уставился на старшего, будто видел его впервые.
— …Потому что многое у Кувшинникова интересно, ново и заслуживает всяческой поддержки. И тебе советую: все, что он предложит, обдумай. Если дело стоящее, ты обязан содействовать, а не вставлять палки в колеса. И заруби себе на носу: с завтрашнего дня ты прекращаешь всяческую возню против Кувшинникова. Иначе мы с ним поедем в город и расскажем: Князев консерватор, перестраховщик, хам, вельможа, и его давно надо заменить…
Шея и лицо Василия Васильевича побагровели, но он и тут не проронил ни слова.
Умолк и Юрий Павлович. Тело его расслабилось, он опустился на стул и подумал, что, пожалуй, переборщил. Стал вон даже угрожать. Взбесил Васю до предела, забыл, что эта сволочь на все способна… И в следующую минуту он уже готов был как-то смягчить сказанное, мол, ты погорячился, я погорячился…
Но весь вид Князева как бы говорил: ты для меня больше не существуешь. Я здесь один. Здесь никого нет, кроме меня.
Юрий Павлович поднялся со стула, пожал плечами и вышел.
Глава 36
Первый послепоходный день отдыхали, штопали одежду, мылись в бане, лечили болячки. По лагерю моряки ходили вперевалочку и нехотя позволяли упросить себя рассказать кое-что из «заграничного». Рассказы эти со скоростью цепной реакции распространялись по всем двенадцати отрядам наряду со слухами, что никаких таких походов больше не будет. И в лагере, где за время отсутствия «мятежного третьего» были водворены старые добрые порядки, стала назревать новая, более мощная буза.
Лагерь уже не хотел жить по-старому.
Первый, самый взрослый, отряд грозился объявить голодовку, в отряде бабы-яги пионеры раздобыли где-то щенка и давай учить его плясать шейк. Учили по всем правилам, вырабатывали условный рефлекс. Закончилось же обучение тем, что бедняга стал бегать вокруг палаты, непрерывно воя и скуля. А ловить его никто не решался, вдруг бешеный…
Толпы пионеров слонялись по лагерю, атаковали начальника лагеря, старшего вожатого, физрука, жаловались на скуку.
Вечером после отбоя в беседке у Ирины собрались вожатые четырех отрядов, чтобы окончательно договориться насчет предстоящего соревнования по ночному ориентированию. Уточняли маршрут, чертили, клеили, стол был завален картами, схемами, карандашами, конвертами, кусками красной материи.
Таня Рублева за руку притащила в беседку предводителя «мальчиков-безобразников» Женю Петухова.
— Знакомьтесь, — представила она Женю собравшимся. — Евгений Петрович.
— О! — воскликнула Зоенька. — Имели честь…
Все рассмеялись, а Женя, чтобы не смутиться, независимо хмыкнул и втиснул длинные руки в накладные кармашки на своих клешах, пояс которых был настолько широк, что доходил почти до подмышек.
— Евгений Петрович решил покончить с ночными похождениями, — разъяснила Таня, усадив Петухова рядом с собой. — Он начнет новую жизнь… Пока вас тут не было, мы с ним провели две основательные совместные тренировки.