Негр сказал, что у него есть только водка, настоянная на живой змее (прислали из дома).
— Да хоть на мертвых пауках, лишь бы градусы были.
После змеиной водки в голове начало рассветать. Сидеть в кресле и глазеть на кости стало приятно и уютно. Где им еще место, если не тут, на этой бугристой земле с застывшей в ложбинках кровью!.. В день ссоры с ней начал он эту работу, пусть будет и конец. Забыть. Забить. Избыть.
Вдруг он увидел, что один из шипов накрепко вонзен в доску. «Разве я втыкал его?.. Я же просто бросил их. Вот еще… И еще. И как плотно сидят!..» — удивился он, обнаруживая, что некоторые шипы и острые кости тут и там вонзены в дерево до упора, словно их забили молотком.
Он ошарашенно поднялся на ноги. Теперь ему почудилось какое-то движение на доске. Вот клешня шевельнулась. Вот позвонок поежился. Рыбий скелет будто дрогнул мелкой рябью. Кости передернулись. «Этого еще не хватало!.. Джадо!.. Порча!.. Колдовство!..»
Тут снаружи что-то тихонько стукнуло, как будто где-то прикрыли дверь.
Он выскочил в коридор и услышал, что в ванной выключили душ. Но внутри было пусто, хотя струйки воды еще бежали по стеклянным стенкам кабинки, а на зеркале пульсировало пятно. Какие-то меленькие следы вели к унитазу.
Он испуганно вернулся в комнату и заперся. Но в комнате сразу заметил, что стопки книг на подоконнике сдвинуты углами, как будто их кто-то только что внимательно просмотрел по одной. А на доске теперь уже все кости и шипы оказались так намертво всажены в дерево, что даже клей был уже не нужен. Он минуту обалдело смотрел на них, цепенея от страха и ничего не в силах понять.
«Дьяволиада, чертовщина, бесовня!..» Впрочем, ничего удивительного — эту доску он начал в день ссоры с садисткой, хотел сделать ее портрет, а потом сжечь. А она — ведьма, недаром около Брокена выросла… Так и её надо залить гудроном памяти, чтоб застыла там и не мучила…
Когда они поссорились из-за этого большегубого перса, она еще не сказала ему о студенте-химике. А был ли он уже тогда?.. Впрочем, какое это имеет значение?.. Долго врать она не смогла бы. И не стала.
«А мог бы я с ней жить, не спрашивая, с кем она еще спит, и запрещая ей об этом говорить со мной: наше время — это наше время, а все остальное меня не касается?..» — спросил он себя.
Действительно, ведь то, чего ты не знаешь, — для тебя и не существует… Его нет. У немцев есть отличная поговорка: «Чего я не знаю, то меня не колышет!» Так зачем всё знать?.. Совсем ни к чему. Чем больше знаешь — тем противнее жить: многие знания — многие печали. Во всем так. А в любви — и подавно: там хорошие знания — не благо, они как бы само собой, ясное дело, как же иначе, так и должно быть; зато плохие вырастают до размеров пирамид.
Начало представляться, как это может быть: она живет своей жизнью, он — своей. Иногда встречаться, трахаться. «Как дела?» — «Хорошо. А у тебя?» — «Тоже, спасибо». А что она там между встречами делает — его вообще не касается, в это время ее просто нет для него. По логике жизни выходило гладко и хорошо, логика любви хромала и жаловалась.
«Ищи теперь себе женщину!» — в сердцах повторил он её неуклюжий совет. Хорошо еще, что не сказала: «Сиди теперь и занимайся рукоблудием сколько влезет!» Что же, тоже выход. Отличное средство от любви. Станешь потом как Андерсен, который насмерть задрочился на свою Снежную королеву, Герду, Принцессу на горошине, Золушку.
Их просветил на этот счет один второгодник в шестом классе — на большой перемене повел всех мальчишек в туалет, выстроил кружком, сам стал в центр, вынул замусоленное фото и, расстегнув штаны и вытащив член, показал, какие движения надо делать. И все были удивлены, скоро увидев белую каплю.
«Больше нету, пять раз сегодня уже спустил, еле на ногах стою!» — гордо сообщил второгодник, спрятал карточку и дал задание купить у старика в киоске польский журнал «Экран», где на предпоследней странице обязательно будет фото бабы в купальнике; дома запереться в туалете, смотреть на фото и делать эти нехитрые движения: «Увидите, как хорошо будет!» — весомо закончил он и поплелся на второй этаж — просвещать дальше.
С тех пор домашние задания выполнялись неукоснительно. В ход шли не только карточки и обложки журналов, рекламы чулок и фото спортсменок, но и античные сюжеты, репродукции (включая кающуюся Магдалину), снимки туземок из «Географии», рисунки из «Анатомии» и даже наскальная живопись. Гойя, Рубенс, Тулуз-Лотрек, Ренуар, Дега. Виртуозы доходили до Матисса и Модильяни. А кое-кто даже стал шастать в садик под горой, где стоял всеми забытый женский бюст с обнаженной грудью, которую можно было безнаказанно трогать и щупать, отчего бюст теплел и оживал — от женщины не отличить…
Допив водку и чувствуя, что сил прибавилось, он решил выйти на улицу, купить сигареты и выпивку. Побрел к остановке трамвая, не обращая внимания на ветер и слякоть. То принимался крыть и ругать изменницу, то отвлекался на что-то, чего раньше не замечал: взгляды влюбленной пары, тайные касания их рук, следы нищего, усталость в глазах стариков, отчаяние воробьев, бьющихся за крошку.
Уже в трамвае он почувствовал, что с ним что-то творится. С души как будто была содрана оболочка, и стало казаться, что он может слышать мысли людей. Сидят две школьницы. Одна думает: «Эту тройку она мне несправедливо поставила, половину задачи я решила.» — другая размышляла о джинсах, виденных в магазине.
«Ищи, значит!.. — зловеще повторял он ее слова, вылезая в центре. — Ну и поищем, их на свете много!.. Вот сколько их всюду!.. Призраки — те во мне, а на живых можно и посмотреть».
Вот тонкая девушка в легких очках, милая и застенчивая, осторожно пробирается в толпе, то и дело опуская лицо в открытый меховой воротник. В руках у нее скрипка, за плечом — рюкзачок с выпирающими углами нот.
Две солидные женщины выбирают на лотке апельсины, осторожно перекладывая их ухоженными пальцами.
Вот бритая хипповка с зеленым ротиком и изумрудным хохолком, в шинели, сворачивает на ходу папироску из голландского табака. Глаза у зеленой ангелицы быстрые, цепкие, смотрят вспышками, залпом проглатывая увиденное.
Важно движется томная блондинка с такой грудью, что пальто не застегивается на верхние три пуговицы. Она водит глазами не спеша и с достоинством. Уж она-то знает, что женская грудь приковывает к себе взгляды любого существа.
Вот низенькая худенькая дурнушка робко посматривает исподлобья из-под золотых очков, кусает губы.
И каждая же о чем-то думает!.. Вот была бы настоящая, полная и откровенная жизнь, с открытым забралом мозга, если бы все могли читать мысли всех!.. Вот где Апокалипсис!.. Но люди наверняка научатся лгать даже в мыслях. Или станут мысли свои как-нибудь отсекать, скрывать от других… Или какие-нибудь блокаторы выдумают, глушилки, давилки, хай-тэки всякие?..
Он застыл на углу. Да, он явно слышал мысли людей!..
Много монологов, но есть и диалоги. Некоторые мысли уходят вдаль, к неизвестным адресатам. Витают, зависают мысли ни о чем, о том, что видится, — ап-тека-улица-фонарь, трамвай-скамейка-урна-еще скамейка, сосиска-булочка-горчи-ца, собака-витрина-дерево…
Мысли у многих отсутствовали вообще. У других уносились вспять или были сосредоточены на простом: идти по слякоти осторожно, не упасть. Воздух был наполнен гомоном и шевеленьем мыслей. Они визжали и гудели, шептали и роптали на разные голоса. Были тут и крики, и стоны, и видения постельных сцен, и столбцы цифр, расчеты, деньги, и женские бедра, и мысли о солнце и пляже. Даже собачьи бодрые думы и всплески воробьиных кратких грез были различимы в этой кутерьме.
А можно ли понимать мысли на других языках?.. Мысли цветов, деревьев, камней?.. Собак, кошек, птиц?.. Всего живого?..
Он стоял на углу, отдавшись нелепым фантазиям.
Потом что-то закрылось в нем: «Зачем тебе это?»
И вспомнилась турбаза в Гаграх, где они с мальчишками пару раз воровали из общих ящиков чужие письма и с любопытством читали их, но особого удовольствия не получали. Зачем знать чужие мысли?.. Это наверняка тяжело и страшно: жить в постоянном гуле, вечном жужжании, стонах, охах и проклятиях!..
Побродив по городу, поглазев на огни рождественского базара и радостные лица людей, купив сигареты и бутылку виски, он понуро отправился пешком обратно и долго месил ногами грязь, забыв или не желая понимать, где он и куда идет.
11
— Видно, весело вчера было?.. Просыпайся, полдень скоро! Ты одна?.. Как дела?.. Что нового?.. С кем поссорилась, с кем помирилась? Рассказывай!.. — разбудила меня Ингрид.
— Сама рассказывай!.. — буркнула я.
Спросонья я вообще не хотела говорить с ней. Её вечное дурацкое: «Ну, рассказывай!»… А расскажешь — так через пять минут каждая собака будет в курсе дела. Недаром бабушка всегда говорит: «Двое знают — свинья знает». Нет уж, буду умнее, пусть сама болтает…
Ингрид сообщила, что поездка в Египет прошла отлично. Была жара, они ели отбивную из крокодила и рагу из страуса, видели Сфинкса («такой щербатый, противный, скалится как-то по-спидовски»), осмотрели все камни, пирамиды и склепы («подземные канавы без конца, кому только понадобилось их рыть в такой жаре?»). Катались на верблюде («вот уже на горбу пришлось ноги раздвинуть — так пришлось, чуть джинсы не лопнули!»). А в конце она даже переспала с молодым египтянином, который называл ее «Нефертити-блонд», без конца целовал щиколотки и запястья, подарил папирус с фараоновским сексом, а потом, представь себе, вдруг переспал и с Лизуном:
— Уже три года с ним встречаюсь, а не знала, что он — би!.. Вот видишь, какие они скрытные гадины!.. Хуже баб в тысячу раз. Во всём. С ними надо построже. Этот египтянин меня так смешил! Веселый был — просто прелесть. А тело такое коричневое, крепкое, гладенькое, а язычок такой быстрый, острый. До обмороков доводил, макака… А шутил сколько!.. Даже рыба, говорит, начинает вилять хвостом, если ее за жабры взять. Они там по-французски и по-английски все шпарят. Женщина, говорит, как шампанское: в холодном состоянии сильнее пьянит и во французской упаковке дороже стоит. Рассказал, что негритянки очень неохотно ходят с неграми, которые чернее их. Как думаешь, правда?