4.1. Общая характеристика новой экономической социологии
В общетеоретической социологии на пороге XXI в. наблюдается своего рода кризисное состояние. Классические теории, в рамках которых общество рассматривается как социальный организм или акцентируется внимание на особенностях мотивации и субъективных образах социальной реальности, порождающих различные формы социального взаимодействия, представляются не вполне адекватными для объяснения резко возрастающего динамизма и «непредсказуемости» социальных процессов и изменений.
Обозначились три стратегии преодоления кризиса. Первая состоит в том, чтобы внести коррекцию в классические парадигмы (неомарксизм, неоэволюционизм, неоструктурализм и др.). Вторая стратегия, вдохновляемая философией постмодернизма, тяготеет к использованию многообразных теоретических подходов при описании, интерпретации и объяснении одних и тех же явлений и процессов. Третья стратегия, представляет собой небезуспешную попытку разработать новые теории, адекватные современным реалиям и современному видению общественных процессов. Данной стратегии придерживаются наиболее яркие ее представители – американские социологи Ричард Сведберг (р. 1950), Марк Грановеттер (р. 1943) и польский социолог Петр Штомпка (р. 1944).
Период с конца 1980-х гг. по настоящее время характеризуется в литературе как этап «новой экономической социологии». Согласно Р. Сведбергу и М. Грановеттеру, на этом этапе данное направление приобретает характер «сравнительной макросоциологии»[66]. Ее главные черты – ориентация на сравнительные исследования между странами, постановка вопросов, затрагивающих не отдельные социальные группы, а целостные социальные системы, проблемы мировой системы, политики стран и их разных групп, проблемы мировой экологии, развития технологии, организации экономических связей, демографии[67]. Вместе с тем экономическая социология разделила с экономической историей интерес к возникновению и вариабельности актуальных рыночных систем и других экономических институтов.
Согласно взглядам последователей Н. Смелсера (М. Грановеттер и Р. Сведберг), назначение социологии экономической жизни заключается в том, чтобы объяснить, «как общество выбирает среди широкого круга альтернатив те, которые позволяют с наибольшей выгодой использовать ограниченные производственные ресурсы»[68]. Данная концепция формирует основные направления анализа этой фундаментальной проблемы:
• анализ отношений конкуренции между производителями, между потребителями, а также между производителями и потребителями в рамках рыночной системы;
• обоснование ряда положений теории обмена, объясняющих и конкуренцию, и экономическую кооперацию как результат рационального стремления к экономическому успеху;
• признание и обоснование факта, что положения теорий обмена, социальной стратификации и других не просто описывают институты и типы мотиваций в так называемых рыночных обществах, но дают неизбежный и естественный набор влияний в любом обществе, определяемых ограничением производственных ресурсов и феноменом конкуренции.
Сегодня экономическая социология в ее западном варианте – это не столько целостная мононаука, сколько довольно широкое научное движение, направленное на изучение «стыковых» экономико-социальных проблем, наиболее актуальных для развитых капиталистических стран.
Социологический интерес касается как властных отношений на рынке труда, так и социально-психологических отношений на рабочем месте: захватывает промышленный конфликт и возможности его разрешения; объясняет развитие «групп давления», профсоюзов и других ассоциаций; исследует различные социальные движения (например, требования десегрегации и поддержки повышения образования и обучения рабочей силы); изучает менеджмент, предпринимательство и корпоративное поведение; анализирует процессы социальной и технологической инноваций и процессы диффузии знания в ходе распространения технологических новшеств; выявляет ценностные ориентации, формирующие рыночное и потребительское поведение; раскрывает основные тенденции мобильности рабочей силы и флексибильности ее использования на рынке труда.
Объектную область экономической социологии ее основатели (Н. Смелсер и др.) и их продолжатели (Р. Сведберг и М. Грановеттер) характеризуют двояко, фиксируя изучаемые эмпирические объекты и выделяя (с помощью категориального аппарата) предмет исследования. Комплекс изучаемых эмпирических объектов включает социальные аспекты экономических институтов (конкуренция, рынок труда, капиталов, товаров и услуг, разные формы обмена, собственности, предпринимательства, занятости, безработицы); социальные аспекты разных типов экономических систем; социальные группы в экономике; типы мышления в разных экономических системах; социальные функции экономики; формы регулирования экономики; конфликты в рыночной экономике; институты социального обеспечения; привилегированные группы в экономике и обществе; борьбу по поводу распределения доходов и т. д. Кроме того, в комплекс объектов экономической социологии часто включают стратификацию общества по экономическим признакам, межгрупповые отношения, коррупцию (ее функции, последствия, средства борьбы); стимулы мобильности работников и флексибильности кадровой политики фирм, предпочтения и выбор, рационализацию поведения.
Область интересов польского социолога П. Штомпки вбирает в себя критическое осмысление исторического наследия теоретической социологии и нынешних дискурсов по фундаментальным проблемам социальной теории.
Можно заключить, что современная западная социология экономической жизни развивается не как единое научное направление с четкими границами, а, скорее, как своеобразное научное движение, охватывающее проблемы, актуальные в тот или иной период развития общества. Это движение получило название «экономика и общество». Данную особенность западной экономической социологии следует оценивать с позиций основных ее функций – теоретико-познавательной и прикладной.
С методологических позиций, в частности требований, предъявляемых к науке как социальному институту, ответственному за накопление знаний, размытость границ и неразработанность специфической экономико-социологической концепции, представляются чертами, снижающими познавательные возможности этой науки в части изучения связей между наукой и обществом. Процесс систематизации богатейшего опыта происходит, вероятно, тем труднее, чем обширнее поле проблем и поле объектов исследования.
С точки зрения прикладных социологических исследований, «свободный» характер предмета науки имеет свои плюсы, ибо расширяет область свободы исследователей в постановке и решении новых задач, которые появляются в практике социального управления.
Увеличение числа и объемов прикладных исследований повышает спрос на социологическую теорию (теорию среднего уровня, по Р. Мертону), которая должна стать инструментом исследования социальных механизмов регуляции различных экономических процессов.
4.2. Вклад Ричарда Сведберга в анализ рынков как социальных структур
Основной вклад Р. Сведберга в историю экономической социологии заключается в создании концепции рынка как социальной структуры, суть которой состоит в интеграции экономических и социологических отношений к анализу рынка. Р. Сведберг обосновал недостаточность определения рыночных отношений через ценообразующие механизмы (что характерно для экономической теории), так как это не дает полного представления о базисном взаимодействии включенных в рынок индивидов. В анализе истории рынка (от античности до современности) Р. Сведберг уделяет особое внимание рассмотрению рыночных отношений через понятия «обмен» и «конкуренция». Руководствуясь разработками экономистов А. Маршалла и Д. Карлтона и идеями социологов М. Вебера и Г. Зиммеля, Р. Сведберг создал исторические типологии рынков как социальных структур. Данный подход позволил преодолеть ограниченность традиционных подходов к рынку как механизму регуляции спроса и предложения рабочей силы и рассматривать рынок как сложный социальный феномен с правом на собственное существование.
В данной работе R Сведберг рассматривает рынки как специфический тип социальной структуры. Социальная структура, по мнению ученого, есть определенный вид текущих и стандартных отношений между агентами, которые поддерживаются через санкции. С социологических позиций им раскрывается логика последовательного перехода анализа рынков от чисто экономических подходов к интеграции экономических и социологических подходов в следующих подразделах.
Рынок в экономической теории (от А. Смита до К. Маркса). Для того чтобы определить место рынка в экономической теории, нужно ответить на ключевой вопрос в какой мере экономическая теория способна объяснить сложность феномена рынка. Отвечая на него, Р. Сведберг рассматривает через призму истории экономики как анализировался рынок, начиная от Адама Смита и до Карла Маркса. Поступая таким образом, он, в основном, пытается отслеживать практику анализа рынка как ценообразующего механизма спроса и предложения. Так, А. Смит верил, что ценообразующий механизм – «невидимая рука рынка» – руководит обществом и может примирять посредством рыночного обмена частные интересы индивидов с генеральным интересом общества. К. Маркс придерживался мнения, что производство является более важным, чем рынок, назначение которого состоит в определении цены товара. По К. Марксу, рынок является не раем для природных прав человека, а скорее местом, где трудящиеся вынуждены продавать свою рабочую силу капиталисту за ничтожное жалование. Секретный ключ капиталистической экономики по отношению к трудящимся обнаруживался в «скрытом факте производства», а не в рыночных отношениях – «этой шумовой сфере, где все выходит на поверхность».
Место рынка в социологической теории (М. Вебер, Г. Зиммель и др.). Из ранних социологов более всего интересовался рынками М. Вебер. Он полагал, что экономика должна быть широкой наукой, включающей такие темы, как «социология рынка» и пытался сделать эскиз этого типа социологии (М. Вебер. Хозяйство и общество, 1922). Другие социологи, особенно Г. Зиммель и Э. Дюркгейм, также затрагивали вопросы рынка в своих социологических изысканиях. Г. Зиммель, в частности, акцентировал внимание на доминирующей роли денег в современном обществе (Г. Зиммель. Философия денег, 1900). Что касается Э. Дюркгейма, то он сосредоточил свое внимание на том, как безнормность (аномия) воздействует на поведение людей в различных сферах, включая экономику (Э. Дюркгейм. О разделении общественного труда, 1893).
М. Вебер испытывал особый интерес к рынку и на протяжении своей научной карьеры анализировал рынок с различных точек зрения. Он обосновывал, что «цена на рынке является результатом экономической борьбы», и объяснял, что борьба цен на рынке имеет два аспекта, которые необходимо различать. С одной стороны, существует «борьба интересов» на рынке между двумя группами, которые реально вступают в обмен; с другой стороны – «конкуренция» между всеми, кто потенциально заинтересован в обмене с самого начала процесса.
Когда М. Вебер начал самоопределяться как социолог (десятилетием позже), он переработал свой анализ рынка с точки зрения методологического индивидуализма и понимания роли акторов. В результате, в работе «Хозяйство и общество» М. Вебер определяет рынок следующим образом: «О рынке можно судить по наличию в нем конкуренции в случаях взаимообмена между множеством потенциальных групп. Их физическое собрание в одном месте, например, на местной рыночной площади, ярмарке («продолжительный рынок») или обмен («рынок торговцев»), лишь конституируют наиболее последовательный вид рыночной формации. Вместе с тем только физическое собрание людей на рыночной площади способствует полному проявлению наиболее отчетливых особенностей рынка».
М. Вебер признает концептуальное различие между конкуренцией и обменом. Если быть более точным, то социальное действие на рынке начинается, согласно М. Веберу, как конкуренция, а заканчивается как обмен. В первой фазе «потенциальные партнеры руководствуются в своих предложениях потенциальным действием неопределенно больших групп реальных или воображаемых соперников в значительно большей мере, нежели своими собственными действиями». Вторая, или финальная, фаза структурируется, однако, иным образом: «Завершенный бартер конституирует соглашение только с непосредственными партнерами». М. Вебер придавал рыночному обмену исключительное значение в том смысле, что последний представляет наиболее инструментальный и предсказуемый тип социального действия, который только возможен между человеческими существами. Он говорил, что обмен представляет «архетип всего рационального социального действия» и формирует, как таковой, «отвращение к любой системе с общинной этикой».
М. Вебер также концентрировал внимание на элементе борьбы или конфликта в рыночной системе. Он использовал такой термин, как «рыночная борьба» и говорил о сражении людей в сфере рыночных отношений. Например, конкуренцию он определял как «мировой конфликт… обширный в той мере, в какой он выражает мировую попытку достигать контроля посредством возможностей и преимуществ, которыми хотел бы владеть каждый». Вместе с тем он определял обмен как «компромисс интересов тех или иных групп, в русле которого товары или другие преимущества выступают в качестве взаимной компенсации». М. Вебер неоднократно подчеркивал, что цены в их денежном выражении всегда являются результатом сильной борьбы между группами в условиях рыночных отношений.
М. Вебер весьма интересовался взаимодействием между рынком и остальным обществом. Красной нитью через веберовский анализ рыночных отношений проходит мысль о роли регуляции в сфере рынка. В докапиталистических обществах обычно наблюдается, по М. Веберу, значительная доля «традиционной регуляции» рынка. Но чем более рациональным становится рынок, тем меньше он подвержен формальной регуляции. Высочайшая степень «рыночной свободы» или «рыночной рациональности» достигается, согласно М. Веберу, в капиталистическом обществе, где большинство иррациональных элементов элиминировано.
Интеграция экономического и социологического подходов к рынку. Последовательный анализ экономических и социологических вкладов известных ученых в развитие теории рынков позволил Р. Сведбергу разработать различные типологии рынков как социальных структур в зависимости от состояния конкуренции и обмена в каждом из типов. Так, исторические рынки отличались друг от друга по степени, в которой конкуренция охватывала общество. Например, в средние века типичный городской рынок не оказывал особого влияния на остальное общество. Что же касается современного общества, то все наиболее важные рынки формально свободны и характеризуются как конкуренцией на рыночной площади, так и конкуренцией в производстве. При осуществлении обмена, издержки внеэкономического характера (поиск партнеров, покупателей, посредников и др.) и издержки на установление адекватной стоимости товаров (при отсутствии денег в качестве эквивалента) варьировали в ходе истории, но имели общую тенденцию к уменьшению и даже исчезновению с появлением современного государства и стандартизированных мер и весов. В качестве других элементов, введенных в типологию рынков для представления полной картины их социальной структуры, рассматривалось количество покупателей и продавцов, а также уровень их организованности (индивиды, организации).
Творческие усилия как в современной экономике, так и в социологии, развиваются в направлении замещения традиционного подхода к рынку как механизму обмена рассмотрением рынка как сложного социального феномена с правом на собственное существование. В настоящее время эти усилия находятся в ранней стадии своего развития, хотя в последние 50 лет наблюдается значительный прогресс в этом плане. Основная задача состоит в развитии аналитически интересной модели, которая может быть эффективно использована в эмпирических исследованиях. Предложение М. Вебера относительно того, что можно рассматривать рынок как форму взаимодействия конкуренции и обмена, является одним из способов выполнения этой задачи. Пока еще проблема понимания рынков как особых социальных структур не имеет адекватных средств своего решения. Несомненно, изучение названной проблемы должно быть одним из наиболее важных вопросов в повестке дня как экономической теории, так и экономической социологии.
4.3. Вклад Марка Грановеттера в интеграцию экономических и социологических подходов к анализу рынков труда
Согласно выводам Марка Грановеттера, экономическая социология особенно актуальна сейчас, когда в мире происходят масштабные, сложные и непредвиденные переходы от одной хозяйственной системы к другой, к ряду различных хозяйственных систем. По его определению, это одна из самых важных исследовательских областей на ближайшие десять – двадцать лет. Концепция социальных сетей, рассматриваемых им в качестве инструмента для интеграции экономических и социальных подходов к исследованию социальной реальности, представляется наиболее адекватной в анализе развития общества социальных сетей.
Сущность сетевого подхода заключается в том, что современное хозяйство характеризуется М. Грановеттером как совокупность социальных сетей – устойчивых связей между индивидами и фирмами, которые невозможно втиснуть в рамки традиционной дихотомии «рынок – иерархия». Эти сети формальных и неформальных отношений позволяют находить работу, обмениваться информацией, разрешать конфликтные ситуации, выстраивать доверие. Экономические отношения, таким образом, тесно связываются с социальными.
Фундаментальный недостаток современной социологической теории состоит в том, отмечает М. Грановеттер в своей работе, что она не может удовлетворительным образом связать взаимодействия микроуровня со структурами макроуровня. Крупномасштабные статистические обследования и качественные исследования многое дают для понимания таких макрофеноменов, как социальная мобильность, организация сообщества и политическая структура. На микроуровне огромный и все увеличивающийся корпус данных и теорий производит полезные идеи, проливающие свет на происходящее в границах малых групп. При этом в большинстве случаев от нас все же ускользает понимание того, как взаимодействие в малых группах приводит к формированию макроструктуры.
В работе «Сила слабых связей» (1973) ученый утверждает, что анализ процессов в межличностных сетях позволяет наилучшим образом навести мосты между макро- и микроуровнями. Тем или иным способом, но именно при помощи этих сетей происходит перевод микровзаимодействий в макроструктуры и обратный переход к малым группам.
Прием исследования М. Грановеттера в данной статье состоит в том, чтобы взять относительно узкий аспект микровзаимодействия – силу межличностных связей и детально показать, как применение сетевого анализа может связать данный параметр со столь разными макрофеноменами как диффузия, социальная мобильность, политическая организация и социальная сплоченность в целом. Хотя здесь проводится, главным образом, качественный анализ, читатель, склонный к математическому анализу, обнаружит потенциальные возможности для построения моделей.
То, что обычно на интуитивном уровне понимается под силой межличностной связи, скорее всего соответствует следующему определению: сила связи – это комбинация (вероятно, линейная) продолжительности, эмоциональной интенсивности, близости, или взаимного доверия, и реципрокных (взаимных) услуг, которые характеризуют данную связь. Каждый элемент этой комбинации в некоторой степени независим от других, хотя очевидно, что все они сильно связаны. Для достижения поставленной цели будет достаточно, если большинство из нас, следуя своим примерным интуитивным ощущениям, смогут достичь согласия относительно того, является ли данная конкретная связь «сильной», «слабой» или «отсутствующей вовсе».
Выявлено, что для индивида слабые связи оказываются важным источником возможной мобильности. Если же рассматривать ситуацию на макроуровне, то слабые связи играют значимую роль в создании социальной сплоченности. Когда человек меняет работу, он не только перемещается из одной социальной сети в другую, но и устанавливает связь между ними. Нередко оказывается, что такая связь имеет ту же природу, что и связь, которая содействовала его собственному перемещению. Подобная мобильность формирует развитые структуры слабых связей-мостов между более плотными кластерами, каждый из которых представляет собой реально функционирующую в определенном месте сеть. В особенности это характерно для небольших групп специалистов и вспомогательного персонала с четко определенными границами деятельности. Таким образом, информация и идеи легче циркулируют в профессиональной среде, порождая в ней некоторое «чувство единого сообщества», которое активизируется на встречах и собраниях. Возможно, наиболее важным последствием таких встреч является поддержание слабых связей.
Основной вывод данной работы М. Гановеттера заключается в том, что на личный опыт индивидов сильно влияют более широкие аспекты социальной структуры, которые находятся полностью вне сферы распоряжения или контроля каждого из них по отдельности. Таким образом, поиск связи микро- и макроуровней – это не роскошь, а необходимое средство развития социологической теории. Такая связь порождает парадоксы: слабые связи, которым часто ставят в вину распространение отчуждения, здесь рассматриваются как необходимое условие формирования у индивидов возможностей, а также их интеграции в сообщества; а сильные связи, способствующие формированию сплоченности на локальном уровне, на макроуровне приводят к фрагментации. Парадоксы – замечательное противоядие для теорий, которые всему дают слишком уж гладкие объяснения.
Предлагаемая модель – это только небольшой шаг на пути к установлению связи уровней, всего лишь фрагмент теории. Изучение одной только силы связей не учитывает, например, всех важных вопросов, имеющих отношение к их содержанию. Какова связь между силой и уровнем специализации связей? Или между их силой и иерархической структурой? Что делать с так называемыми негативными связями? Должна ли сила связи быть представлена в виде непрерывной переменной? Каковы основные этапы развития сетевой структуры?
Как только эти вопросы будут решены, возникнут другие, считает М. Грановеттер. Демография, квалификационная структура и мобильность – вот лишь часть переменных, которые могут иметь особое значение при разработке связи между микро- и макроуровнями при помощи сетевого анализа; потребуется также уточнить, какое отношение они имеют к предложенным в данной статье рассуждениям. Моя работа, пишет М. Грановеттер, имеет преимущественно разведывательный и программный характер. Ее основная цель состоит в том, чтобы вызвать интерес к предлагаемой здесь теоретической и исследовательской программе.
В данной работе М. Грановеттера рассматриваются современные социологические и экономические исследования, имеющие отношение к рынку труда, сравнение которых обнаруживает различия этих дисциплин в стратегии и обосновании гипотез. Особое внимание уделяется тем исследованиям, которые фиксируют внимание на включенности поведения на рынке труда в сети социального взаимодействия и демографических ограничений. Рассматривая различия социологических и экономических подходов, М. Грановеттер выделяет основные. Большинство социологических исследований разделяют с микроэкономикой позицию «методологического индивидуализма», но отличаются тем, какое внимание уделяется ограничениям в социальной структуре и каким образом удается избегать аргументов, характерных для функционального подхода в рамках неоклассической теории.
С социологической точки зрения, версия методологического индивидуализма, часто встречаемая в работах экономистов, означает, что индивидуальные акторы (действующие лица) рассматриваются как изъятые из системы их отношений с другими акторами, а, следовательно, изолированные от решений и поведения других, а также от истории этих отношений в целом. Это затрудняет адекватное понимание того, как индивидуальные действия могут агрегироваться на уровне институтов, тем более что агрегация осуществляется через сети взаимосвязей. Подобный атомизированный взгляд на экономическое действие имеет длительную историю в классической и неоклассичекой экономике.
Еще одним различием социологических и экономических подходов в сфере рынков труда является отсутствие в экономической литературе рассмотрения переплетения экономических и неэкономических мотивов. Когда мы преследуем экономические цели в общении с другими людьми, то они обычно переплетаются со стремлением к общительности, получению одобрения от окружающих, достижению определенного статуса и властных полномочий. Возможно социологи в гораздо большей мере, чем экономисты, изучают нерациональное поведение, однако исследование рационального действия часто становится центральным в их работах.
Развивая концепцию укорененности (embeddedness) экономического поведения работников и работодателей в социальных отношениях, М. Грановеттер показывает, что подходы принципиально атомистического объяснения в экономической теории рынка труда приводят к неадекватному пониманию как индивидуального экономического действия, так и того, каким образом это действие аккумулируется в более масштабные модели; некоторые из них называют «институтами». Неуспешность рассмотрения включенности индивидуального поведения в сети социальных и экономических отношений и смешение экономических и неэкономических мотивов ведут к введению понятий «культура» и «атмосфера» там, где развитие институтов не может быть установлено иным образом. К тому же, использование подобных историй и апелляций широко соотносится с традиционными методологическими и личностными установками большинства экономистов; более пристальное внимание к социальной структуре способствовало бы более удовлетворительному пониманию того, как возникают экономические модели.
В аналитических целях М. Грановеттер разделяет две главные проблемы, которые он поднимает: 1) включенность экономического действия в сети социальных и экономических отношений и 2) взаимовыигрышность связи экономических и неэкономических мотивов. Предположим, что акторы имеют только экономические мотивы и цели, приписываемые им в большинстве случаев экономического анализа и, кроме того, они могут быть представлены как вполне рациональные индивиды, обладающие достаточной информацией. Тогда, по крайней мере, некоторые из видов неоклассического анализа могли бы более адекватно выявлять причины включенности действий этих акторов в сети отношений. Например, М. Грановеттер обосновывает, что число контактов, которые некто имеет в других фирмах, где известны его характеристики, зависит от его прошлой мобильности и влияет на его шансы в будущем продвижении. Так что было бы естественным конструировать модели «инвестирования» в контакты и, возможно, оценивать оптимальные правила, диктующие количество выборов при смене места работы. С помощью подобных моделей можно предсказывать перемещение рабочей силы, а также определять структуру сетей, органично присущих тому или иному экономическому процессу.
Пример инвестирования в контакты указывает также на степень, в которой неэкономические мотивы смешиваются с экономическими. Взаимодействие одного индивида с другими в общем и целом не ограничивается «экономическим инвестированием активности». Что касается других аспектов экономической жизни, то в нее входит также борьба за общественное признание, одобрение, социальный статус и властные полномочия. В самом деле, восприятие другими того, что чей-то интерес к ним является вопросом «инвестирования», сделает окупаемость этого инвестирования маловероятной; мы все недолюбливаем тех, кто хочет нас просто использовать. Могут ли неэкономические мотивы быть легко объединены в типические формальные модели неоклассической экономики – это тоже проблематично, хотя и существуют некоторые интересные попытки в этом направлении.
Все что направлено на улучшение методологии более совершенных моделей рынка труда, станет результатом объединения экономических исследований инструментального поведения с измерением его эффективности, социологической экспертизой социальной структуры и отношений, а также со сложной мозаикой мотивов, представленных во всех реальных ситуациях. М. Грановеттер надеется, что сопоставление экономической и социологической моделей с целью детального анализа позволит прояснить преимущества их интеграции и, таким образом, сделает эту интеграцию плодотворной.
4.4. Роль вклада Петра Штомпки в формирование теории модернизации общества
Вклад П. Штомпки в формирование теории модернизации общества состоит в критическом осмыслении идей модернизации, в рамках авторской теории социальных изменений, и создании современной концепции модернизации. Об идее модернизации можно говорить, по крайней мере, в трех смыслах. В первом, наиболее общем смысле, модернизация – это синоним всех прогрессивных изменений, когда общество движется вперед соответственно принятой шкале улучшений. Второй смысл, который вкладывается в данное понятие, тождественен «современности», т. е. означает комплекс экономических, социальных, политических и культурных трансформаций, происходивших на Западе с XVI в. и достигших своего апогея в XIX–XX вв.
Классические социологические работы в этой области принадлежат О. Конту, Г. Спенсеру, К. Марксу, М. Веберу, Э. Дюркгейму и Ф. Теннису. Наконец, есть еще одно, третье специфическое значение термина «модернизация», относящееся к развивающимся странам и описывающее их усилия, направленные на то, чтобы догнать ведущие, наиболее развитые страны, которые существуют с ними в одном историческом времени, в рамках единого глобального пространства. В этом случае понятие «модернизация» описывает движение от периферии к центру современного общества и определяется как «догоняющая модернизация».
Теория модернизации общества была создана в середине XX в., во времена распада европейских колониальных империй и появления большого количества новых государств. С середины XX в. происходило переосмысление роли западных государств и стран третьего мира в модернизации. Распространенные в 1940–1960-е гг. теории модернизации общества (первый этап) однозначно называли эталонными для модернизации других стран наиболее развитые западные страны. Под модернизацией понимался процесс вытеснения традиции современностью или восходящее развитие от традиционного общества к обществу современному. При этом считалось, что традиция тормозит социальный прогресс и ее необходимо преодолеть. Развитие всех государств рассматривалось с универсалистских позиций – оно должно было происходить в одном направлении, иметь одни и те же стадии и закономерности.
Второй этап (1960–1970-е гг.) отметился критикой и переоценкой идей первого этапа – акцент делался на научно-технической революции, признавалось, что современные общества могут включать немало традиционных элементов и что модернизация способна усиливать традицию (С. Хантингтон, З. Бауман). Особое внимание стало уделяться проблеме «стабильности» политического развития как предпосылке социально-экономического прогресса. С этой точки зрения, условием успешности модернизации является обеспечение стабильности и порядка благодаря диалогу между элитой и массами. Но, например, С. Хантингтон считал, что главной проблемой модернизации является конфликт между мобилизованностью населения, его приобщенностью к политической жизни и несовершенством государственных механизмов артикулирования его интересов (С. Хантингтон. Политический порядок в меняющихся обществах. М., 2004).
С конца 1980-х гг. – на третьем этапе развития теории модернизации признается возможность национальных проектов модернизации, осуществляемых на основе накопления технологически и социально передовых опытов и их внедрения в гармоничном сочетании с историческими традициями и традиционными ценностями незападных обществ (А. Турен, Ш. Эйзенштадт). При этом признается, что модернизации могут осуществляться без навязывания западного опыта, а нарушение равновесия между современностью и традиционностью приводит к острым общественным конфликтам и неудачам модернизации. Суть преодоления традиций видится не в том, что они принципиально отвергаются, а в том, что в некоторых ситуациях (их со временем становится все больше) социальными регуляторами выступают не традиционные жесткие социальные нормы и модели поведения, обусловленные религией или общинными прецедентами, а регуляторы, вызванные нормами индивидуального выбора, личными ценностями и преимуществами. Эти ситуации в процессе модернизации все больше из сфер производства перемещаются в повседневную жизнь, чему способствуют уровень образования, информированность и изменение ценностей в обществе.
С 1980-х гг. началась полоса возрождения теории модернизации, а с 1989 г. она сосредоточивается на попытках постсоветских обществ «войти» или «вернуться» в современный западный мир. Оказалось, что данная теория может быть полезной для понимания этих новых исторических процессов, и потому игнорировать понятие модернизации в настоящее время было бы ошибкой. В свете опыта постсоветских государств возникла необходимость пересмотра теории модернизации и видоизменения ключевых положений этой теории. П. Штомпка критически переосмыслил и свел пересмотренные положения теории модернизации в единую систему, из которой мы выделим те, что наиболее значимы для постсоветских обществ.
1. В качестве движущей силы модернизации уже не рассматривается политическая элита, действующая «сверху». В центр внимания ставится мобилизация масс, т. е. деятельность «снизу», которая часто противостоит инертному и консервативному правительству. Главными агентами модернизации ныне признаются спонтанные общественные движения и харизматические лидеры.
2. Модернизация больше не трактуется как решение, принятое образованной элитой и навязанное сопротивляющемуся населению, которое цепляется за традиционные ценности и уклад жизни (так было в большинстве стран «третьего мира»). Речь идет теперь о массовом стремлении граждан изменить условия своего существования в соответствии с западными стандартами под влиянием средств массовой коммуникации или личных контактов.
3. На смену акцентирования эндогенных, имманентных факторов модернизации приходит осознание роли экзогенных факторов, включая мировую геополитическую расстановку сил, внешнюю экономическую и финансовую поддержку, открытость международных рынков и, последнее по месту, но не по важности – доступность убедительных идеологических средств: политических, социальных доктрин и теорий, обосновывающих и поддерживающих современные ценности (например, индивидуализм, дисциплину, трудовую этику, способность полагаться на себя, ответственность, разум, науку, прогресс, свободу).
4. Вместо единой, универсальной модели современности, которую в качестве образца должны были бы брать на вооружение отсталые общества (в классической теории это чаще всего модель США), вводятся идея движущихся эпицентров современности и как венец ее – понятие образцовые общества. Постсоветские страны совсем не обязательно должны следовать американской модели, да и в целом западная модель развития – не единственный образец, которому нужно подражать во всем. В качестве весьма приемлемых примеров все чаще называются Япония и «азиатские тигры».
5. Унифицированный процесс модернизации заменяется ее более разнообразным, многоликим процессом. Все яснее осознается, что темпы, ритм и последствия модернизации в различных областях социальной жизни различны, и что в действительности наблюдается отсутствие синхронности в усилиях по модернизации. Ральф Дарендорф предостерегает против «дилеммы трех часов», обращенных циферблатом к постсоветским странам. Если для осуществления конституционной реформы может быть достаточно шести месяцев, то в экономической сфере может не хватить и шести лет. На уровне глубинных пластов жизни, отношений и ценностей, составляющих современное «гражданское общество», обновление затронет несколько поколений.
6. В целом картина модернизации становится менее оптимистичной, при этом четко прослеживается стремление избежать наивного волюнтаризма некоторых ранних теорий. Опыт постсоветских обществ однозначно свидетельствует о том, что не все возможно и достижимо и не все зависит от простой политической воли. В связи с этим гораздо больше внимания обращается на преграды, барьеры, «трения», а также на неизбежные отступления, попятные ходы и даже провалы на пути модернизации.
7. Если раньше эффективность модернизации выводилась почти исключительно из экономического роста, то теперь признается важная роль ценностей, отношений, символических смыслов и культурных кодов, короче говоря, того неуловимого и неощутимого, без которого модернизация не может быть успешной. Классическое понятие «современная личность» не рассматривается более как символ желаемого эффекта процесса модернизации, а признается, скорее, непременным условием экономического старта.
8. Антитрадиционалистские рефлексии ранних теорий корректируются теперь указанием на то, что местные традиции могут таить в себе важные модернизационные потенции. Поскольку отказ от традиций может спровоцировать мощное сопротивление, постольку предлагается использовать их. Необходимо выявлять традиции модернизации и брать их на вооружение для дальнейших преобразований. Это особенно уместно делать в бывших социалистических странах, которые в своей истории, до периода «ложной современности», уже переживали времена капиталистического развития и демократической эволюции (например, Чехословакия, Польша между мировыми войнами).
9. Характер внутренне расколотых постсоветских обществ, где присутствуют отдельные «островки современности», порожденной процессами индустриализации и урбанизации, и обширные районы, отмеченные архаикой (в отношениях, жизненных укладах, политических институтах, классовом составе и т. д.), выдвигает на первый план вопрос: что делать с этим наследием «реального социализма», например, с огромной государственной собственностью и нередко устаревшими государственными предприятиями? Основная дискуссия развертывается между сторонниками «большого скачка» (Сакс, Аслунд, Бальцерович), выступающими за полную ликвидацию экономических, политических и культурных «пережитков социализма» и призывающими начать модернизацию с нуля, и сторонниками «постепенности», которые хотели бы спасти то, что еще сохранилось, ценой более медленных реформ. Поскольку аргументы с обеих сторон достаточно весомы, постольку решение вопроса остается открытым.
10. Последним фактором, который усложняет и, может быть, даже затрудняет нынешнюю ситуацию с модернизацией в постсоветских странах по сравнению со странами «третьего мира» после Второй мировой войны, является идеологический климат, господствующий в «обществах-моделях» развитого Запада. В конце XX в. эра «триумфа современности» с ее процветанием, оптимизмом и экспансионизмом, похоже, уже закончилась. Лейтмотивом социального сознания становится кризис, а не прогресс. Очевидность побочных результатов и непреднамеренных «эффектов бумеранга» современности приводит к разочарованию, разрушает иллюзии и вызывает чувство отрицания, отвержения. На теоретическом уровне постмодернизм становится сегодня все более модным. Похоже, что как раз в тот момент, когда западные общества, утомленные путешествием, готовы соскочить с поезда современности, постсоветский Восток отчаянно пытается взобраться на него. В этой ситуации совсем не просто найти приемлемую идеологическую опору для тех усилий по модернизации, которые предпринимаются под эгидой либеральной демократии и рыночной экономики, – единственно приемлемому направлению, если, конечно, мы не будем рассчитывать на некий туманный и мистифицированный «третий путь». Анализ этого обстоятельства должен найти свое место в пересматриваемой теории модернизации.
Таким образом, теория модернизации освободилась от всех наслоений эволюционизма и теории развития; она уже не настаивает ни на какой-либо единственной, конечной цели, ни на необратимом характере исторических изменений. Модернизация рассматривается как исторически ограниченный процесс, узаконивающий институты и ценности современности: демократию, рынок, образование, разумное администрирование, самодисциплину, трудовую этику и т. д. Стать современными (избежать ложной современности) до сих пор является жизненно важной задачей для постсоветских обществ.
Важно и полезно рассмотреть движения и тенденции развития западной теоретической социологии, повороты и изменения в ней «со стороны». В этом отношении представляет значительный интерес позиция одного из ведущих отечественных социологов В.А. Ядова[73]. Он полагает: 1) в новейших исследованиях теоретической социологии происходит переосмысление масштабов социального пространства в направлении его глобализации; 2) важным поворотом теоретической мысли является перенос центра внимания с изучения социальных структур на социальные процессы. Само общество представляется уже не столько в качестве объекта (группы, организации и т. д.), но как своего рода «поле возможностей» социальных субъектов для проявления их деятельной активности.
Ключевой единицей анализа становится то, что можно назвать «событием», действием социальных агентов. Последствия этих действий жестко не заданы, «многовариантны». Все эти повороты хорошо просматриваются в современных концепциях: рынков как социальных структур (Р. Сведберг); укорененности экономического поведения в социальных отношениях индивидов (М. Грановеттер); модернизации как социального феномена (П. Штомпка), за счет чего эти концепции оказались вполне адекватными средствами анализа современных процессов и успешно вписались в рамки современного социологического дискурса.
Резюме
1. Подход Р. Сведберга позволил преодолеть ограниченность традиционного подхода к рынку как механизму регуляции спроса и предложения рабочей силы и рассматривать рынок как сложный социальный феномен с правом на собственное существование. Основной вклад Р. Сведберга в историю экономической социологии – создание концепции рынка как социальной структуры, суть которой состоит в интеграции экономических и социологических отношений к анализу рынка. Сведберг обосновал недостаточность определения рыночных отношений через ценообразующие механизмы (что характерно для экономической теории), так как это не дает полного представления о базисном взаимодействии включенных в рынок индивидов. В анализе истории рынка (от античности до современности) Сведберг уделяет особое внимание рассмотрению рыночных отношений через понятия «обмен» и «конкуренция». Руководствуясь разработками экономистов А. Маршалла и Д. Карлтона и идеями социологов М. Вебера и Г. Зиммеля, Р. Сведберг создал исторические типологии рынков как социальных структур, существенно отличающихся друг от друга по степени развития обмена и в зависимости от уровня развития конкуренции. Данный подход позволил преодолеть ограниченность традиционного подхода к рынку как механизму регуляции спроса и предложения рабочей силы и рассматривать рынок как сложный социальный феномен с правом на собственное существование.
2. Сетевой подход является одним из основных подходов в современной экономической социологии, самым настоящим, по определению Р. Сведберга, прорывом в будущее, меняющим всю картину мира. В его основе лежит понятие укорененности, введенное К. Поланьи и развитое М. Грановеттером. Сетевая укорененность – это «вложенность» экономического поведения в сети межличностных отношений, порожденных отношениями доверия. Сетевые межличностные отношения расположены в континууме между отношением и контрактом, но чаще они представлены так называемыми отношенческими контрактами (relational contracts). В сфере социально-трудовых отношений сетевой подход базируется на положении о том, что структурная позиция работодателей и сопряженные с ней отношения определяют стратегии и практики действий наемных работников. Сетевая структура неразрывно связана с институциональными образованиями, вокруг них она строится и может сама принимать форму института. Сетевые отношения помогают бороться с неопределенностью, препятствуют распространению оппортунизма, позволяют осуществлять успешные экономические транзакции при условии ограниченной рациональности действующих лиц.
Слабые связи, согласно идеям ученого, являются наиболее значимым источником информации и мощным механизмом социальной мобильности, так как они способствуют продвижению субъекта (работника по карьерной лестнице, компании на рынке). Если же говорить о сильных связях (к примеру, тесные межличностные отношения), то, согласно М. Грановеттеру, они являются каналом информации, не отличающейся от той, которой располагает сам субъект (циркуляция информации в такой системе связей приводит к ее дубляжу, что существенно снижает ее полезность).
3. П. Штомпка пересмотрел в контексте авторской теории социальных изменений ключевые положения теории модернизации и свел их в единую систему, отражающую принципы модернизации постсоветских обществ. Согласно созданной им концепции, политическая элита уже не рассматривается в качестве движущей силы модернизации, действующей «сверху». В центр внимания ставится мобилизация масс, т. е. деятельность «снизу», которая часто противостоит инертному и консервативному правительству. Речь идет о массовом стремлении граждан изменить условия своего существования в соответствии с западными стандартами под влиянием средств массовой коммуникации или личных контактов. Теория модернизации вновь обрела жизнеспособность, выступая в виде совокупности средств истолкования и конструирования феномена постсоветского переходного периода.
Контрольные вопросы
1. Какова общая характеристика «новой экономической социологии»?
2. В развитие какого направления в экономической социологии внес свой вклад Р. Сведберг?
3. В чем заключается интеграция экономических и социологических подходов к анализу рынка?
4. Каковы основные особенности сетевого подхода в концепции М. Грановеттера. Почему данный подход считается прорывом в экономической социологии?
5. В чем заключается, по М. Грановеттеру, «сила слабых связей»?
6. Какова роль вклада П. Штомпки в создание современной концепции модернизации общества?
РИЧАРД СВЕДБЕРГ (RICHARD SWEDBERG)
(р. 1950)
Ричард Сведберг – американский социолог, один из наиболее известных в мире специалистов в сфере новой экономической социологии. Область его интересов – история экономической социологии, а также – социология рынков и социология финансов. Специализировался в области юридических наук и социологии. Имеет диплом юриста Стокгольмского университета и диплом по социологии Бостонского колледжа (1978). В настоящее время преподает в качестве профессора социологическую теорию и экономическую социологию в Стокгольмском университете. По мнению Сведберга, в мировой экономической социологии существуют три основных направления исследований: концепция сетевого метода, в котором предметом анализа становятся не только люди и организации, но и вещи (материальные объекты) (М. Granovetter); социологическая теория рационального выбора или новый институционализм, авторы которого выступают скорее социологами, чем экономистами (J. Coleman, V. Nee); концепция исследования экономических институтов с социологических позиций, что ближе всего экономистам (D. Noort). R Сведберг считает, что эти теории взаимодополняющие и их синтез может быть плодотворным. Теория рационального выбора имеет отличную перспективу в исследовании роли интересов в жизни людей, а новая экономическая социология в американской версии и современная европейская экономическая социология обладают хорошо разработанной теорией социального действия. Отдавая должное бурному развитию экономической социологии в США, Р. Сведберг отмечает формирование интересных научных школ в области экономической социологии во Франции, Италии, Германии, Португалии и считает, что в ближайшее десятилетие эта тенденция сохранится.
Основные работы. «Экономическая социология: Прошлое и будущее текущей социологии» (1987); «Экономика и социология – Переосмысление их границ: Беседы с экономистами и социологами» (1990); «Социология экономической жизни» (1992, в соавторстве с М. Грановеттером); «Учебник по экономической социологии» (1994, в соредакторстве с Н. Смелсером); «Макс Вебер и идея экономической социологии» (1998); «Йозеф Шумпетер – его жизнь и работа» (1999); «Предпринимательство: Взгляд социальной науки» (2000).
МАРК ГРАНОВЕТТЕР (MARK GRANOVETTER)
(р. 1943)
Марк Грановеттер – американский социолог, профессор Стенфордского университета, является наиболее известным представителем сетевого подхода в экономической социологии.
Получил степени бакалавра искусств в Принстонском университете (1965) и доктора философии в Гарвардском университете (1970). Тема диссертации: «Переход с работы на работу: информационные каналы мобильности среди населения пригородов».
В сфере экономической социологии М. Грановеттер стал лидером после опубликования статьи «Экономическое действие и социальная структура: проблема укорененности» (1985), послужившей началом «новой экономической социологии». Главная идея статьи состоит в том, что экономические отношения между индивидами и фирмами укоренены в актуальных социальных сетях и не существуют в абстрактном идеализированном рынке. Изначально концепция укорененности (embeddedness) была описана американским ученым венгерского происхождения Карлом Поланьи (1886–1964) в книге «Великая трансформация» (1944). Большое влияние на развитие сетевого подхода в социологии оказала работа М. Грановеттера «Сила слабых связей» (1973). Концепция и исследовательские находки этой работы позднее были использованы в монографии «Устройство на работу: исследование контактов и карьер» (1995) и стимулировали многие работы других авторов.
В настоящее время научная деятельность М. Грановеттера сосредоточена на трех основных проектах. Первый проект – общий обзор тенденций экономической социологии под названием «Общество и экономика: социальная конструкция экономических институтов». Второй проект представляет собой изучение истоков и раннего развития электроэнергетики в США. В ходе интенсивных исследований обосновывается предположения, что одни хозяйствующие субъекты, мобилизуя финансовые, технические и политические ресурсы через свои социальные и профессиональные сети, продвигают электроэнергетику успешнее, чем другие. Третий проект под названием «Социальные сети Силиконовой долины» является попыткой «картографировать» социальные сети и их эволюцию во времени. Конечным результатом исследования должно стать социологически обоснованное описание «промышленного региона».
Основные работы: «Сила слабых связей» (1973); «Экономическое действие и социальная структура: Проблема укорененности» (1985); «Устройство на работу: исследование контактов и карьер» (1995); «Социология экономической жизни» (под ред. М. Грановеттера и Р. Сведберга) (1992).
ПЕТР ШТОМПКА (PIOTR SZTOMPKA)
(р. 1944)
Петр Штомпка – крупнейший польский социолог современности, получивший международное признание за вклад в развитие теоретической социологии. Президент Международной социологической ассоциации (2002–2006). Родился в семье музыканта. Учился в самом известном в Польше Ягеллонском университете, по окончании которого получил степень магистра права (1966) и магистра социологии (1967). В 1970 г. защитил диссертацию по социологии в том же университете, где работает и сегодня: с 1974 г. – доцент, с 1980 г. – профессор социологии. С 1996 г. – руководитель Центра анализа социальных изменений «Европа 89».
Петр Штомпка регулярно выезжает в разные страны мира (Америка, Европа, Австралия) для преподавания, проведения научных исследований, на стажировки, включая такие университеты, как Гарвард, Стэнфорд, Беркли, Колумбия (США), Болонья (Италия), Оксфорд (Великобритания), Шведскую коллегию по развитию социальных исследований, Нидерландскую королевскую Академию искусств, Венский институт развития исследований.
П. Штомпка – член Европейской академии (Лондон) и Американской академии искусств и наук (Кембридж), в Польше – член Польской академии наук и Польской академии искусств и наук. Имеет международные награды. На профессиональное становление Штомпки большое влияние оказали работы и личность Р. Мертона, с которым в его зрелые годы Штомпка был хорошо знаком. П. Штомпка – автор многочисленных трудов, которые публикуются сегодня во многих странах мира.
В Польше профессор П. Штомпка – автор популярного учебника «Социология» (2002), ставшего национальным бестселлером (рус. пер. 2005), «Хрестоматии по социологии» (2005) и др. Полный список его трудов включает более 20 книг и 200 статей на 13 языках.
Основные работы: «Система и функция» (1974); «Социологические дилеммы» (1979); «Роберт Мертон: интеллектуальный профиль» (1986); «Переосмысливая прогресс» (1990); «Общество в действии» (1991); «Социология социального изменения» (1993, три издания); «Деятельность и структура: переосмысливая социологическую теорию» (1994); «Доверие: социологическая теория» (1999); «Социология. Анализ современного общества» (2002).