За спиной раздались чьи-то шаги. Даня оторвался от окна и перевел взгляд на лестницу. Со второго этажа спускался плотный невысокий мужчина лет тридцати пяти. Глядя на него, мальчик сразу понял – это тот, с кем он говорил.
– Привет, – сказал мужчина и приветственно поднял руку. – Ты, наверное, Даня?
– Да, это я.
– Отлично, а я Ноам. Вижу, ты засмотрелся на котят? – мужчина кивнул на окно. – Они тут появились меньше месяца назад. Совсем еще крохи. Не знаю, что с ними делать. Может, возьмешь одного? Двоих я уже пристроил. Остались эти.
Даня снова посмотрел на задний двор. Два черно-белых котенка кувыркались на траве, а рыжий сидел чуть в стороне и смотрел на плывущие по небу облака.
– Может быть, – после небольшого раздумья сказал мальчик. – Мне нужно поговорить кое с кем.
– Хорошо, – мужчина подошел ближе. – Завтра меня здесь уже не будет. Но ты ведь сможешь забрать котенка и сам?
– Конечно. Нет проблем.
Даня огляделся по сторонам и заметил лежащий на столе сверток.
– Это она?
Мужчина кивнул.
– Да. Только нужно внести картину в каталог, а названия я нигде не вижу…
– Я знаю, – сказал мальчик. – Мы договорились с Адель, что я подумаю над этим.
– Вот как?! – удивился мужчина. – Так ты что-то подобрал?
Даня подошел к столу и провел по свертку рукой. В распахнутое окно дунул свежий морской воздух. Мальчик вдохнул его полной грудью и сказал:
– Да. Думаю, подобрал.
Экспресс на Наарию
Опустившаяся на Тель-Авив ночь принесла долгожданную прохладу. После изнуряющей дневной жары воздух заметно посвежел. По улицам разлился чуть слышный аромат цветов. Непрекращающийся гул машин ослаб. Звуки и предметы приобрели какое-то дополнительное измерение. Стали объемнее и ярче. Гроздья электрических огней отогнали темноту к самой кромке моря. Туда, где ленивые волны с шипением накатывались на мокрый песок и луна серебрила поверхность воды.
На центральном железнодорожном вокзале было немноголюдно. Основной поток пассажиров схлынул еще пару часов назад, потому сейчас поезда ходили с увеличенным промежутком.
Эйтан спустился на полупустой перрон и огляделся. В конце платформы оживленно переговаривалась группа солдат. Одинокая женщина укачивала ребенка. Время от времени малыш открывал глаза. Тогда женщина начинала негромко напевать колыбельную и ребенок снова слеплял веки. Возле эскалатора сидела взявшаяся за руки пожилая пара. Их лица напоминали героев старых черно-белых кинофильмов про войну. Такие же открытые черты и светящиеся оптимизмом глаза.
Эйтан прошел на середину перрона. Сбросил с плеча рюкзак. Сел на пустую скамейку.
День выдался тяжелый. Работы навалилось столько, что в другое время хватило бы и на неделю. Американцы срочно требовали сдать заказ, который проплатили еще в прошлом месяце, поэтому руководство компании давило на тестировщиков без капли сострадания.
Весь отдел контроля качества пахал от зари до зари. Но Эйтан все же выбил отгул, хоть и пришлось дать обещание не заикаться об отпуске ближайшие полгода. После долгих препирательств начальник согласился, что повод веский – у квартиры Эйтана в Наарии наконец появился потенциальный покупатель. Завтра он хотел встретиться, чтобы обсудить детали.
Встречу назначили на утро. Риелтор утверждал, что при удачном стечении обстоятельств сделка не займет много времени.
Эйтан откинулся на спинку скамейки и потянулся. Накопившаяся за последнее время усталость давала о себе знать. Хотелось побыстрее оказаться на месте, принять душ и лечь в кровать. На протяжении этой недели он спал от силы по пять часов.
В голове слегка шумело. Слишком много кофе. Еще и изжога разыгралась. Оно и неудивительно. Чего ждать, если с утра до вечера ешь всухомятку? Столовая в офисе, конечно, была, но за годы работы у Эйтана выработалось к ней устойчивое отвращение.
Он зевнул и закинул ногу на ногу. Придвинул к себе рюкзак. Внутри, кроме планшета, лежал томик рассказов Сэлинджера. Авиталь купила его на распродаже, но до конца так и не дочитала. Остановилась где-то на середине, отложила в сторону, а потом и вовсе забыла. Эйтан наткнулся на книгу в прихожей, когда искал ключи от подсобки.
«Над пропастью во ржи» он прочитал еще в армии. Роман его зацепил. Не потряс, но оказался созвучен. И настроению, и взгляду на мир. Сборник рассказов лишь напомнил то первое впечатление, но оживить его оказался не в силах. Это было похоже на случайную встречу с бывшей возлюбленной. Через много лет после расставания грустишь уже не о ней, а о том, каким был сам, когда любил ее.
Эйтан подумал, не почитать ли немного, но понял, что нет ни сил, ни желания. Достаточно на сегодня чужих мыслей. Со своими бы разобраться.
Он закрыл глаза. Попытался выбросить из головы всю суматоху прошедшего дня. И позволил воспоминаниям унести его далеко отсюда.
Вот он маленький мальчик. Стоит у окна детской. Старая сосна, разросшаяся возле самого подъезда, кажется ему настоящей лестницей в небо. Если растереть в руках ее иголки, ладони будут долго пахнуть смолянистой хвоей.
Вдоль дороги держат равнение стройные ряды кипарисов. Они защищают город от неведомых темных сил. Никаких сомнений здесь быть не может. Иначе к чему эта выправка? И зеленая, как у солдат, форма?
Вдалеке переливается лазурью морская гладь. При взгляде на нее захватывает дух. Белые треугольники парусов неспешно парят над волнами. Тающая в вышине предзакатная дымка будоражит детское воображение и будит в Эйтане какое-то необъяснимое тревожное чувство.
За углом слышны крики соседских мальчишек. У этих голосов даже есть эхо. Оно отражается от стен домов и затихает где-то за поросшими жухлой травой пустырями. Мальчишки вечно дерутся. Куда-то бегут. У них разбитые коленки и бесконечно счастливые лица. Эйтан им завидует. Ведь его домашнее задание еще не сделано. Отпустят ли его сегодня гулять – неясно. Уже поздно, а заниматься уроками ужас как не хочется.
Он всей душой ненавидит математику и искренне не понимает, зачем она вообще нужна. Ведь уже изобрели столько машин, которые считают в разы быстрее самых выдающихся гениев. Зачем еще мучить детей дробями и уравнениями? Разве что из вредности?!
Взять, к примеру, Эйнштейна. Говорят, плохо учился. Наверное, и математику не любил. Но ему же это не помешало стать Эйнштейном. Почему бы тогда вообще не отменить уроки? Ну, или хотя бы домашнее задание?
Эйтан отходит от окна и начинает думать о яблочном штруделе, который мама приготовила к субботе. Вот бы сейчас кусочек! По квартире уже плывет волшебный аромат корицы и запеченных яблок. Мальчик проходит в коридор.
Отец сидит за кухонным столом. Читает газеты и курит. Рассуждает о политике и нелегком будущем страны. Это Эйтану нисколько не интересно. В глубине души он уверен, что и маме тоже. Но та делает вид, что внимательно слушает. Не отходя от плиты, она бросает короткое «Не может быть!» или «Что же теперь будет?». Иногда только охает или, тяжело вздыхая, покачивает головой.
Отец слишком увлечен, чтобы что-то заподозрить. Он глубоко затягивается, шумно выдыхает дым и снова продолжает говорить. Через какое-то время мама ставит перед ним тарелку чечевичного супа и маленькую плетеную корзинку, в которой лежат горячие арабские лепешки, щедро посыпанные заатаром. Отец складывает газету и давит в пепельнице окурок. Помыв руки, приступает к еде.
Эйтан смотрит на родителей из коридора. Скоро отец доест и подзовет его к себе. Посадит на колени. Начнет расспрашивать про то, как дела в школе. Может, расскажет какую-нибудь историю. Одну из тех, про которые никогда нельзя сказать определенно, выдумал он ее или нет. Мама приготовит горячий шоколад. Подаст к нему домашнее овсяное печенье. Насчет штруделя можно и не заикаться. Это на субботу. Тут уже ничего не поможет. Даже если отец попросит.
Обо всем этом Эйтан думает, глядя на падающий из кухни квадрат света. Над головой мальчика тихо тикают настенные часы. Их ровный ход убаюкивает и навевает мысли о каникулах. Отец сказал, что, когда они наступят, вся семья поедет в сафари-парк. Там можно будет посмотреть на львов, покормить птиц, покататься на лошадях…
Резкий голос диспетчера выдернул Эйтана из забытья.
– По техническим причинам экспресс на Наарию задерживается на неопределенное время, – прохрипел укрепленный под крышей динамик.
Стены кухни вздрогнули и, покачнувшись, исчезли. Вместе с ними растаяли и лица родителей. Эйтан открыл глаза. Обвел перрон взглядом. На руках у одинокой женщины заплакал ребенок. Она снова попыталась укачать его, но на сей раз малыш так легко не сдался. Поняв, что одной колыбельной не отделаешься, женщина достала из сумки бутылку с молочной смесью.
Людей на перроне прибавилось. Рядом с пожилой парой села молодая девушка – настоящий собирательный образ поколения. В ушах наушники. Взгляд устремлен в телефон. На лице полное отсутствие интереса к окружающему миру.
У табло с расписанием остановилась религиозная семья: высокий худой мужчина в черном костюме и слегка полноватая улыбчивая женщина. Четверо разновозрастных детей вели себя на удивление тихо.
Пока Эйтан озирался по сторонам, по эскалатору поднялись еще несколько человек. Среди них выделялась яркая женщина лет тридцати. Того уходящего типа, по которому сходили с ума кинематографисты прошлого века. Минимум косметики и почти полное отсутствие украшений нисколько не умаляли ее привлекательности. Скорее, делали похожей на уставшую от жизни актрису, которая в перерыве между репетициями вышла в город попить кофе.
Волосы цвета жареного миндаля собраны в небрежный пучок. Видно, что собиралась впопыхах и куда-то опаздывала. Зауженные голубые джинсы дополняла простая черная футболка с коротким рукавом. Разношенные, но все еще модные туфли удачно гармонировали с перекинутой через плечо кожаной сумкой.
Под руку женщина вела худого, опирающегося на трость старика. Совершенно древнего. Похожего на человека, которому удалось обмануть само Время.