Маркус по-прежнему хранил молчание, а включать планшет не хотелось.
Так что Эйтан решил дать Сэлинджеру еще один шанс и, вздохнув, взялся за последний рассказ из сборника – «Тедди». Он-то его и зацепил.
В нем рассказывалось про мальчика, который стал мишенью для газет из-за того, что верил в ведическую теорию перевоплощения. Проще говоря, в переселение душ.
Особенно впечатляющим Эйтану показался эпизод, в котором Тедди рассказывал журналисту о том, что весь окружающий мир – это Бог. Эйтану так понравился этот диалог, что он даже загнул уголок страницы. Герой чем-то напомнил ему мальчика из «Матрицы», который убеждал Нео в том, что ложки не существует.
– Что читаешь? – нарушив молчание, спросил Маркус.
Вопрос прозвучал так неожиданно, что Эйтану пришлось приложить усилие, чтобы переключиться с воображаемой реальности на действительность.
– Сэлинджера, – оторвав взгляд от книги, ответил он. – «Девять рассказов».
– Надо же… – Старик заметно оживился и скосил взгляд на загнутый уголок страницы. – И как тебе?
Эйтан неопределенно пожал плечами.
– Если честно, не очень. Но некоторые вещи хороши.
– Хм…
– Особенно диалоги. Вроде бы ничего особенного. Обычная болтовня. Но в ней-то и вся соль. В смысле раскрытия персонажа, характера.
Маркус положил руку на подлокотник и постучал по нему пальцами. Пальцы были длинными и изящными. Как у пианиста.
– Часто берешь книгу в дорогу? – спросил он.
Эйтан пожал плечами.
– Да нет. Вообще-то я редко езжу. А в этот раз как-то машинально сунул сборник в рюкзак. Подруга не дочитала. Вот я и взял.
Старик снова замолчал.
За окном проносились отроги горы Кармель. Из-за яркой подсветки зданий казалось, что небо подернуто слоем желтой пыли. Туч видно не было. Лишь редкие перистые облака проплывали в фиолетовой вышине.
По динамику объявили, что поезд подъезжает к Хайфе. Несколько пассажиров засобирались. Сняли с полок рюкзаки и сумки.
Маркус оторвался от окна и перевел взгляд на свои руки.
– Знаешь, что Сэлинджер принимал участие в освобождении Дахау? – отстраненно спросил он.
Вопрос сбил Эйтана с толку.
– Нет, – признался он. – Читал, конечно, что тот добровольцем ушел на фронт, но про лагерь не слышал. А почему ты спрашиваешь?
Старик откинулся на спинку сиденья.
– Да, так. Просто вдруг вспомнил.
Поезд начал сбавлять скорость. Пассажиры, которые собирались выходить, прошли в тамбур и встали у дверей.
Эйтан проводил их взглядом и задумался. В подсознании занозой засела какая-то мысль. И теперь он не мог думать ни о чем другом, кроме нее. Хотелось поддеть ее каким-нибудь хитрым крючком и вытащить наружу. В область рационального. Ощущение было таким навязчивым, что у Эйтана даже начало покалывать кончики пальцев.
Колеса заскрипели и поезд остановился. Ехавшие до Хайфы пассажиры, сошли на перрон. Остановка заняла от силы пару минут. Когда они истекли, поезд снова двинулся в путь.
За окнами пронеслись фонари скоростного шоссе. Потом замелькали старые фабричные корпуса. Какой-то заброшенный цех. Забор из железной сетки. Массивные бетонные ограждения с колючей проволокой поверху.
При взгляде на них в голове Эйтана что-то сдвинулось. Он посмотрел на Маркуса и спросил:
– Ты ведь неспроста сказал про Дахау?
Ответа не последовало.
Старик уставился в одну точку и не проронил ни слова. Эйтан проследил за его взглядом, но увидел только прикрученное над столиком объявление о том, что в вагонах поезда необходимо сохранять чистоту.
Пытаясь подтвердить свою догадку, Эйтан посмотрел на предплечье Маркуса. Кожа на нем была чистой. Никаких номеров. Или следов от сведения татуировки. Словно почувствовав его взгляд, старик произнес:
– Номера там писали на одежде.
Эйтан не знал, что ответить. Да и что тут скажешь? Любая фраза прозвучала бы фальшиво.
– Иногда я целыми днями прокручиваю в памяти лица солдат, – задумчиво пробормотал Маркус. – Тех, кто освободил лагерь. Пытаюсь вспомнить, как они выглядели. Все думаю: а что если Сэлинджер был среди них? И я даже пересекся с ним взглядом? – Старик облизал пересохшие губы. – Порой мне кажется, что так и было. Но потом проходит время, и я начинаю сомневаться. Вдруг мне только показалось? Мы ведь были так истощены, что уже почти не различали грань между сном и реальностью. – Он наклонился вперед, словно хотел проверить, не развязались ли шнурки на туфлях. – Солдаты выдали нам автоматы, чтобы каждый мог свести счеты со своими мучителями, но мало у кого остались силы, чтобы стрелять… Правда, находились и те, кто, несмотря ни на что, делал это голыми руками…
Старик все рассказывал и рассказывал. Вспоминал какие-то чудовищные детали. И чем больше он говорил, тем сильнее его голос становился похож на поминальный кадиш.
Эйтан боялся вставить слово, чтобы не спугнуть это внезапное откровение.
Теперь они ехали вдоль берега моря. Глядя на его черную поверхность, он думал о том, как этот ужас может быть правдой? Откуда у людей могло взяться такое зверство? В чем здесь ошибка?
– Пишут, что увиденное в лагере навсегда сломило Сэлинджера, – голос Маркуса вывел Эйтана из задумчивости. – Хотя кого бы это не сломило? Удивительно, как он вообще не потерял способность писать…
Поезд проехал Акко. До конца маршрута оставалось чуть меньше четверти часа.
– Как же ты выжил в этом аду? – спросил Эйтан.
Старик положил руки на трость и покачал ее из стороны в сторону.
– Я просто обманул ангела смерти, – ровным голосом ответил он.
Ответ прозвучал настолько буднично, что Эйтан тут же вспомнил предостережение Мири. Впрочем, чему здесь удивляться? В таком возрасте и обычные люди впадают в маразм, а уж после всего, что выпало на долю Маркуса…
Эйтан подумал, что, возможно, «ангел смерти» – всего лишь образ, но старик быстро развеял его предположение:
– Не помню, когда именно это случилось, – Маркус кашлянул и протер рот платком. – Просто однажды я вдруг почувствовал… Что-то едва уловимое. Легкое, как дуновенье ветра… – Он сложил платок и сунул его в карман. – А потом осознал, что могу помешать. Конечно, я не мог спасти всех. Но некоторых все же удавалось…
Эйтан понял, что старик заговаривается, и решил не тревожить его лишними вопросами. Ангел смерти – так ангел смерти. Пусть себе говорит, что захочет. Пережитое Маркусом настолько чудовищно, что невозможно представить, какой ад творится у него в душе.
Последние минуты пути прошли в тишине. Каждый думал о чем-то своем. Вскоре объявили, что поезд подъезжает к конечной станции. Когда он остановился, Эйтан с Маркусом пропустили вперед немногочисленных попутчиков и вышли следом за ними.
Воздух в Наарии пах совсем не так, как в Тель-Авиве. Здесь отчетливо слышался запах моря. Дышалось легко и свободно.
Эйтана вдруг охватило странное чувство, будто весь его жизненный путь вел к этому единственному моменту. Разлитая вокруг тишина оглушала. Мир казался хрупкой стеклянной перегородкой: ударь посильнее – и все разлетится к чертям. Расколется на тысячу осколков, обнажая изнанку бытия.
Они прошлись по перрону. Людей вокруг почти не было.
На выходе из вокзала Маркус спросил:
– Так ты живешь в Наарии?
– Жил… – после небольшой паузы ответил Эйтан. – Раньше.
– А зачем приехал?
Эйтан почесал в затылке. И действительно, зачем? Чтобы разрубить узел, связывающий его с детством? С родителями? Со всем, что вмещалось в его представление о самом безмятежном времени и периоде жизни?
И что с того, что на вырученные со сделки деньги можно сделать первый взнос за ипотечную ссуду? Так ли уж необходимо жить в центре? Обходились же они с Авиталь раньше…
– Пытаюсь продать родительскую квартиру… – тише, чем обычно, сказал он. И сам удивился тому, как нелепо это прозвучало.
– Ясно, – протянул Маркус. – А давно родителей не стало?
– Давно.
Старик закивал, но больше не проронил ни слова.
На привокзальной площади дежурили несколько таксистов.
В уголках губ тлеющие огоньки сигарет. В руках неизменные стаканчики с кофе.
Эйтан подвел Маркуса к ним. Старик назвал адрес. Один из водителей кивнул и подтвердил заказ.
– Что ж, – Маркус протянул Эйтану руку, – спасибо, что проводил.
Рукопожатие вышло неожиданно сильным.
– Не за что, – ответил Эйтан. – Не забудь позвонить Мири.
– Конечно.
Маркус подошел к раскрытой двери. Искры в его глазах подернулись пеплом. Он выглядел очень уставшим.
– Знаешь, – обернувшись, сказал он, – я ведь после войны направил ему несколько писем.
– Кому? – удивился Эйтан. – Сэлинджеру?
– Да. Хотел узнать, он ли это был.
– И что?
– Ответа, разумеется, не последовало.
– Ну, слушай, – Эйтан повел рукой. – Представь, сколько ему приходило корреспонденции! Он ведь к тому моменту уже стал знаменитым писателем. Может, просто не получил.
– Может, и не получил, – Маркус бросил трость на сиденье машины. – Но, мне кажется, дело не в этом. – Старик сжал зубы и посмотрел куда-то в сторону. – Думаю, что всю оставшуюся жизнь он старался забыть о том, что увидел в Дахау. Поэтому и не ответил. Боялся, что эти воспоминания утянут его за собой. А может, именно так и случилось. Иначе чем объяснить это затворничество на самом пике славы?
Проводив такси взглядом, Эйтан направился к ближайшему продуктовому киоску. Купил немного хлеба, чтобы с утра поджарить тосты, пачку кукурузных хлопьев и пакет молока. В квартире еще должен был оставаться кофе. Прошлый раз они приезжали вместе с Авиталь и провели в Наарии все выходные. А представить, чтобы она начала утро без кружки кофе, совершенно невозможно. Скорее люди переселятся на Луну.
Как заядлый курильщик обустраивает тайники с сигаретами, так Авиталь запасалась кофе. Даже если знает, что в банке еще осталась пара ложек, все равно купит новую. А вот сахар она не покупала никогда. Не то чтобы сильно следила за здоровьем, просто не любила. Зато всяких добавок к кофе у нее водилось море. Корица, кардамон, ваниль. Баночки с этими ароматными специями занимали целую полку на кухне.